Эшвуд (ЛП)

— Прочтите это, — говорит он и передаёт лист Дориану. Я читаю через его плечо.
Заголовок жирный и неоспоримый:
Скандал в Шёлковом доме
Леди Каррингтон: покровительница греха?
По сообщениям источников, покойная графиня Изабелла Каррингтон была замечена входящей в заведение мадам Белл на Кендлвик-стрит в ночь перед своей трагической кончиной. Заведение мадам Бэлл известно как место «джентльменских развлечений», и его давно подозревают в чём-то большем, нежели просто игорный салон.
  
Подтверждённые анонимными показаниями лакея и кучером, её визит не был ни скромным, ни коротким.
Вопрос остаётся открытым: была ли леди Каррингтон желанной гостьей? Так или иначе, правда сотрясёт люстры во всех гостиных Эшвуда.
Искренне ваша,
«Примула»
Я громко ахаю.
Бордель.
Этого слова нет в статье, но его смысл сочится из каждой строчки. Намёк ясен: леди Каррингтон — та самая женщина, которая позволила мне погладить её мастифа и проявила доброту за ужином — имела тайны. Теперь её нет и только скандал будет определять её память. Я думаю о её муже, лорде Каррингтоне, о Реджинальде.
Не могу представить их горе.
Мадам Ленуар вежливо выпроваживает прислужниц, пока из нас четверых никого не остаётся.
— Нужно упаковать платья. Я скоро вернусь.
Дориан складывает газету и прячет её.
— Это не совпадение.
Габриэль кивает.
— Мы намерены обыскать заведение мадам Бэлл. Однако, мы также приехали сопроводить Вас обоих обратно в замок. Поскольку горы не охраняются, путешествовать в одиночку теперь небезопасно. Вокруг могут быть опасные разбойники.
Он говорит это как любезность.
Но Дориан знает — и я тоже.
Это не защита.
Это слежка.
— Мы покупаем всё, — внезапно объявляет Дориан стоящей рядом прислужнице. — Упакуйте и подготовьте к концу дня.
ДОРИАН
Кареты остановились под густой листвой старого леса. Дождь заливает полог над головой, но он настолько плотный, что укрывает нас. Я держусь довольно близко, чтобы слышать их, но не вмешиваться.
Габриэль сидит, прислонившись к дереву: предплечья лежат на коленях, сюртук сброшен, жилет расстёгнут. Он устал. Не просто от дороги или от оставленных позади тел, а от лет жизни дворянина без богатства и без пристанища. Он лорд только по названию.
И тут она опускается на колени.
Кэтрин.
Моя жена.
Моя герцогиня — не его.
Она опускается рядом с ним, в одном из своих лондонских платьев из белого муарового15 шёлка с высокой повязанной лазурной лентой, но под ним я вижу мандариновый воротник, застёгнутый на нефритовые застёжки вместо пуговиц. В роскошных нарядах герцогини угадывается дом.
Из недр ридикюля16
17 она достаёт маленькую лакированную шкатулку, вырезанную пионами.
Габриэль приподнимает бровь.
— Полагаю, это не пистолет.
Кэтрин улыбается.
— Благовония.
Моё сердце перестаёт биться.
Она открывает шкатулку. Внутри шесть скатанных вручную палочек — нежных, коричневых, запечатанных в вощёную бумагу. Она чиркает спичкой о камень рядом, зажигает кончик одной и ставит её прямо в грязь, защитив перевёрнутой чашкой.
Дым поднимается вверх — сладкий, горячий, непривычный для кого-либо, кроме меня.
Габриэль наклоняется ближе, неосознанно привлечённый.
— Это… приятно.
— Моя мать использовала их, когда у кого-то в семье было разбито сердце.
Улыбка Габриэля быстро гаснет.
— А если разбитое не заживёт?
— Тогда нужно оставаться в дыму, пока не забудется, каким раскол был в первый раз.
Он моргает. Медленно.
Я знаю этот взгляд. Таким же я смотрел в день, когда она приняла мою правду. В тот миг, когда она не побежала. Когда она посмотрела мне в глаза и увидела монстра. Это взгляд мужчины, который знает, что он погиб.
— После этого ты будешь спать лучше, — продолжает она.
Лорд Габриэль молчит.
Он не двигается.
Просто смотрит на неё — не моргая.
А я стою здесь, скрытый рощей, тёплые пряности душат меня, а единственная женщина, которая мне когда-либо была небезразлична, разбивает другого мужчину всего лишь добротой.
Я ненавижу себя за то, что понимаю его.
Потому что чувствую то же самое.
∞∞∞
Гроза близко. Внутри кареты окна запотевают, когда дождь начинает хлестать с новой силой. Кэтрин сидит напротив, её силуэт очерчен тусклым светом фонаря. Горячий камень согревает нас18, но он остывает.
— Ты молчалив, — тихо говорит она.
Я смотрю на неё, затем отворачиваюсь.
— Я думаю.
— О чём?
Выдохнув, я откидываюсь на бархатное сиденье.
— Эта дорога. Она ведёт прямо к замку Эшвуд. Но на полпути через лес, сразу за сломанной верстовой милей19, она раздваивается.
Её глаза следуют за моими к окну, по которому тяжёлыми полосами стекает вода.
— Что там, на развилке?
Первый раскат грома гремит вдалеке. Кэтрин вздрагивает.
— Место, где нам, возможно, придётся остановиться. Усадьба. На полпути между городом и замком. Её построил мой дед.
— Зачем? — спрашивает она. — Зачем строить усадьбу в глуши?
Я растираю ладонями холод с бёдер.
— Каждый герцог вносил что-то в семейное наследие. То, что дарило покой. Библиотеку, купальню, школу.
Она изучает меня, заинтригованная.
— А ты?
Сверкает молния. Я не смотрю на неё.
— Я? — повторяю. — Я несу разрушение.
— Не верю в это. Я видела, что ты сделал для эшвудского особняка.
Я отворачиваюсь. Её взгляда достаточно, чтобы пленить душу мужчины.
— Моя мать умерла в день моего рождения. А отец… он ждал, пока я уеду в университет, чтобы жениться снова. Когда я вернулся, Анна уже была там, а он был мёртв.
— Мне жаль, Дориан.
— Это не важно, — я говорю быстрее. — Он не одобрял всего, что я изучал: мою одержимость кровью, мои эксперименты, мои книги. Но он держал язык за зубами.
Ещё одна вспышка света пронзает небо. Гром гремит немедля. Нашу карету заносит, лошади дико ржут.
Затем стук в дверь.
Лакей приоткрывает её ровно настолько, чтобы его было видно. Это Уильям — он промок насквозь и сгорбился под дождём.
— Буря становится опасной, Ваша Светлость. Лошади пугаются.
Я киваю один раз.
— Сворачивай, останавливаемся в придорожной усадьбе.
— Да, Ваша Светлость.
Дверь захлопывается, мы снова одни в темноте. Кэтрин смотрит на меня с нечитаемым выражением.
— Придорожная усадьба, — повторяет она.
Кротко киваю.
— Мой прадед построил её, когда старый замок ещё достраивали. Она должна была служить убежищем во время наводнений, бурь. Местом для отдыха путников.
— А теперь?
— Она пустует. Сгорела. Оставлена гнить после смерти моего деда. Я так и не восстановил её.
Она подаётся вперёд.
— Почему?
Я встречаю её взгляд и отвечаю честно.
— Потому что мне так нравилось. Мой дед случайно поджёг её.
Кареты стонут, сворачивая с главной дороги. Буря теперь бьёт по лесу вокруг нас. Ещё через милю бешеного ветра деревья расступаются и появляется она.
Придорожная усадьба.
Чёрное строение поднимается из промокшей земли — четыре этажа, окна высокие и пустые, скалятся в молнии. Верхние этажи местами обуглены. Одна башня слегка накренилась, рёбра камня обнажены там, где огонь выжег верхушку.
Кареты останавливаются.
Снаружи слуги суетятся под каменным сводом — Нора, лакей, кучер, дворецкий зажигают фонари дрожащими пальцами. Лошади встают на дыбы, копыта скользят по мокрому камню.
Двери усадьбы нависают, пыль и сажа покрывают латунные ручки. Когда дворецкий толкает одну из них, она со скрипом открывается на петлях — нас впускают внутрь.
Первым бьёт запах — старая зола и пропитанный дождём камень. Здесь нет ни тепла, ни радушия, но чисто и ухоженно.
  
Кэтрин держится ближе ко мне. Габриэль, его люди и прислуга появляются позади.
— Нора, иди с миссис Грейндж, — приказываю я. — В подвале есть припасы. А ты, Уильям, приготовь горячую ванну, пока герцогиня не простудилась.