Эшвуд (ЛП)

— А герцогиня…
— Мы должны защищать её любой ценой.
На лестнице раздаются шаги и разговор обрывается. Моя спина выпрямляется. Я приглаживаю волосы и вхожу в столовую, делая вид, что ничего не знаю. В этих стенах есть тайны, но теперь они и мои тоже.
К тому времени, как я вхожу в столовую, оба мужчины уже сидят — Дориан во главе длинного дубового стола, лорд Габриэль — слева от него. Они поворачиваются, когда я приближаюсь, оба встают из вежливости. Выражение лица Габриэля смягчается улыбкой, но Дориан остаётся… нечитаемым.
  
Он переоделся в чистый костюм, лицо умыто, волосы всё ещё влажные — завитки темнеют на затылке. Как бы разрушителен он ни был, выглядит он явно не лучше — кажется, только хуже. Галстука нет, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, открывая бледную колонну горла, где пульс заметно бьётся.
Он не предлагает руку. Даже ничего не говорит.
Я сажусь рядом с ним, кивая лорду Габриэлю.
— Лорд Габриэль, как приятно, что Вы разделите с нами ужин.
— Ваша Светлость, — молодой человек делает элегантный жест рукой. — Боюсь, это не ради веселья. Мы беседуем со всеми членами высшего света относительно исчезновения лорда Сейнсбери.
Вскоре двери открываются и слуги начинают процессию. Серебряные блюда, дымящиеся кушанья, графины с тёмным вином, пряное жареное мясо с гвоздикой.
Когда тарелку ставят передо мной, я бросаю взгляд в сторону. Дориан не притронулся ни к чему.
Его зрачки расширены — чёрные и острые, а дыхание — неглубокими толчками растекается под расстёгнутым воротом. Вена на шее дёргается. Его руки движутся, поднимая бокал, затем опуская его. Он складывает салфетку, но за этим нет мысли — только привычка.
Его разум где-то в другом месте.
Или, возможно, нигде вообще…
Флакона с настойкой нет уже несколько дней.
Он не смотрит на меня, но я чувствую это.
Та дикая тварь всё также погребена внутри него.
Мы не можем позволить ей вырваться при бегуне с Боу-стрит.
Лорд Габриэль прочищает горло и продолжает свою мягкую беседу о сыщиках и состоянии города, а также о членах высшего света, которых они уже допросили.
— К концу недели мы будем знать больше.
— Завтра я буду говорить с капитаном за ужином.
Через час после начала ужина вилка начинает скрести по фарфору. Дориан замирает и поворачивает голову на звук. Это его собственная вилка.
Моё сердце останавливается.
Дориан… нет…
Он втягивает носом воздух, плечи напряжены, вилка зажата в руке. Ужас растекается по моей голове и падает в пустой желудок — кажется, меня сейчас стошнит.
— Дориан? — шепчу я, касаясь его руки. Он смотрит вниз, осознание возвращается в его глаза. Они снова мерцают зелёным и ореховым.
— Да, я здесь, — говорит он тихо.
Я с облегченьем выдыхаю.
Когда последнее блюдо уносят и графин с вином почти опустел, Дориан ставит бокал.
— Вы останетесь здесь, разумеется, — говорит он, обращаясь к Габриэлю, не поднимая глаз. — Городской дом лучше гостиницы, а также Вы будете ближе к суду. Когда мы уедем в замок Эшвуд, он в Вашем распоряжении.
Габриэль склоняет голову и возвращается к своему вину.
— Это щедро с Вашей стороны, Ваша Светлость.
Дориан один раз кивает.
— Уильям приготовит Вам комнату.
Габриэль встаёт, ножки его стула скребут по ковру.
— Благодарю за гостеприимство. — Он поворачивается ко мне. — Ваша Светлость.
— Спокойной ночи, милорд, — отвечаю я с улыбкой.
С этими словами он уходит.
Комната погружается в тишину, только тикают настенные часы.
Дориан не встаёт.
Долгое мгновение мы сидим — он потерян в своём глубоком внутреннем молчании, а я слишком осторожна, чтобы его нарушить.
Наконец он говорит:
— Идёмте. Мы заслужили камин.
Мы переходим в библиотеку. Это тёмная, высокая комната с резными ореховыми стеллажами и высокими окнами, шторы на которых плотно задёрнуты от ночи. В камине горит огонь, отбрасывая оранжевый свет на корешки томов на полудюжине языков.
Огонь в библиотеке уже пляшет и пышет жаром, когда я наконец падаю в кресло. Всё тело ноет. Смертельной скуки дня хватило, чтобы голова раскалывалась, словно набита ватой.
Дориан погружается в старое кожаное кресло напротив камина, одной рукой прижимаясь к груди, словно пытается унять безумие, бьющееся под ней.
Я молчу.
Теперь мы одни.
Напротив меня Дориан трогает лоб ладонью. Мужчина кажется разорённым в мятой рубашке с закатанными рукавами. Герцог не властен ни над чем. Даже над собой. Между нами стоит бренди. Не говоря ни слова, он пододвигает его ко мне.
Я беру бутылку, пью и возвращаю.
Ещё несколько таких передач бутылки он запускает руку в сюртук, достаёт сигару. Муж не спрашивает разрешения, просто зажигает её спичкой. Закончив, он смотрит на меня:
— Принцесса?
Я колеблюсь. Затем, к моему удивлению, протягиваю руку.
— Ваша Светлость.
Он передаёт сигару лёгким касанием пальцев. До чего же нелепо, но даже это зажигает что-то в моём сердце. Возможно, я тоже животное — такой же бездушный демон?
Я неуклюже втягиваю дым в рот так, как когда-то учила меня Нора, когда мы были порочными девочками, игравшими в саду и притворявшимися мужчинами.
Кашляю.
— Уууф!
— Осторожно, — говорит Дориан. — Обожжётесь, а светские хроники будут рыдать над испорченным платьем герцогини.
Я выпускаю дым.
— Пусть рыдают. Я устала притворяться.
Огонь потрескивает, бренди жжёт горло. Я вытягиваю ноги и мои туфли в перьях касаются края камина. Напротив сидящий Дориан не отводит от меня взгляда — смотрит не с голодом, не с гневом. Он смотрит так, будто ищет панацею, затем откидывает голову на спинку кресла и вглядывается в украшенный лепниной потолок.
— Я знаю, ты ненавидишь меня за всё, что я с тобой сделал.
Его силуэт пляшет в пламени камина, а слова шокируют меня. Я ожидала большего малодушия.
— Ты прав. Должна, — наконец отвечаю я, пока сигара всё ещё зажата между пальцами. — Я должна ненавидеть тебя за то, что ты кричал и пугал меня.
Он оборачивается на мою жестокую честность, но я продолжаю:
— Но я не ненавижу тебя, Дориан. — я возвращаю сигару и он принимает её. — Я боюсь за тебя. Видишь ли, я не алхимик. Я не смогу тебя спасти.
— Ничего, — усмехается он. — Я сам спасусь.
Огонь шипит — в пламя падает полено. Уильям появляется из угла комнаты, чтобы подбросить ещё одно. Почти забыла, что он здесь. Пока бренди согревает горло, а дым жжёт лёгкие, я гадаю, могу ли доверять Уильяму, а затем думаю о Дориане. Он доверяет Уильяму — а это должно что-то значить.
Дориан — это верёвка, что привязывает меня, и я не знаю, как её разорвать. И каким-то образом, вопреки всему, когда он протягивает мне бутылку, я беру её, оставаясь в библиотеке, бессмысленно смотря в пламя.
Это молчание отличается от прежнего.
Долгое время в нас играют только молчание, дым и бренди. А затем бутылка пустеет.
Когда я снова смотрю на него, Дориан уснул в своём кресле — голова склонилась к одной стороне объёмистого сиденья, пустая бутылка лежит на коленях. Я любуюсь его лицом в свете, ведь впервые вижу его отдыхающим после нашей свадьбы.
Он красив — тёмные волосы падают на глаза, чуть вьющиеся на концах. Тени подчёркивают впалые щёки, тронутые лёгкой щетиной, и линия челюсти очерчена так, что у меня вырывается улыбка. Сердце сжимается, и та печаль возвращается.
Дориан… тебе, должно быть, холодно.
— Уильям, — зову я. — Принесите Его Светлости одеяло.
Но Уильям уже здесь, с охапкой одеял. Мне становится любопытно:
— Это часто случается?
Лакей кивает.
— Да, Ваша Светлость.
Я забираю одеяла.
  
— Это всё, Уильям. Уже поздно, можете возвращаться в свою комнату.
Уильям кивает и уходит.
Я убираю бутылку и встаю над Дорианом, наблюдая, пока одеяла зажаты в руках. Я накидываю их ему на плечи и знаю, что должна уйти, но… не могу удержаться.