Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)
Незнакомец шел не торопясь, с любопытством оглядывая стены. На нем был добротный, без вычурностей темный сюртук, а на его ботинках… О, боги! На них была грязь! Осенняя дорожная грязь с примесью конского навоза и бог его знает, с чем еще!..
Жгучая ярость, подпитанная усталостью за три дня генеральной уборки, затмила мой страх. И я тут же выскочила из укрытия, сжимая швабру словно копье.
— Совсем что ли ослеп?! Не видишь, что здесь чисто?! Мы три дня полы драили, а ты в грязных ботинках сюда запёрся!
Незнакомец резко остановился. Но он не отпрянул от меня и не испугался. Напротив, его темные глаза под густыми бровями с любопытством и легким недоумением окинули меня с ног до головы, задерживаясь на моем «оружии».
Его лицо было строгим, но в уголках губ таилась усмешка.
— Запёрся? Колоритное выражение… Двери, на мое счастье, оказались отперты. А что до моих ботинок… Вынужден принести свои извинения. Я не ожидал встретить здесь столь ревностную хранительницу чистоты. А вы здесь приставлены стеречь сии хоромы от грязи?
— Я здесь работаю! — отрезала я, все еще не опуская швабру. — И пока все на празднике, приходится одной следить за порядком. А вы кто такой? И чего тут шляетесь, когда все на ярмарке? Ревизор какой-нибудь заштатный?
Он усмехнулся, и в его взгляде мелькнула искорка веселья.
— Что-то вроде того. Мне поручено было… оценить обстановку. Инкогнито.
— Ну что ж, оценивайте, — я махнула рукой в сторону грязных следов. — Первый результат вашей ревизии. Мы тут три дня все до блеска натирали для его сиятельства графа, а вы являетесь и — вся работа насмарку! Он же, поди, тоже заявится с проверкой, весь такой важный…
— Кто, его сиятельство? — переспросил незнакомец, и его глаза сузились. — И что вы о нем думаете? О графе.
— Да то же, что и о всех вас, важных господах, — пожала я плечами, наконец опуская швабру. — Приедет, посмотрит на детские личики, поумиляется, раздаст конфетки и укатит в свой дворец. А назавтра все будет, как и прежде. Только полы опять мыть придется. Так что, милостивый государь, будьте добры, либо разуйтесь, либо идите обратно, откуда пришли. Я не для того тут одна осталась, чтобы за вами убирать.
Он слушал меня, склонив голову, с каким-то странным, непонятным выражением лица. Казалось, моя дерзость его не злит, а лишь развлекает.
— Вы позволяете себе весьма вольные суждения для няньки, — заметил он без упрека.
— Это не вольность, а трезвость ума. Или вы хотите сказать, что граф будет каждую неделю приезжать и проверять, хорошо ли кормят детей и топят ли печи? Нет. Вот и я о том же. Театр для одного зрителя.
Незнакомец задумчиво посмотрел на свои грязные сапоги, потом на меня.
— Вы совершенно правы насчет следов. Мое поведение непростительно. Позвольте мне хотя бы частично загладить вину. — Он достал из кармана сюртука сложенный чистый платок и изящным жестом протянул его мне. — Вот. Для вытирания пола.
Я скептически посмотрела на белоснежный батист, явно дорогой, с вышитыми на нем вензелями.
— Нет уж, увольте. У нас тряпок хватает. Просто впредь будьте внимательнее. И передайте вашему начальству, что проверки нужно днем устраивать, а не подкрадываться в темноте, как вор.
Он громко рассмеялся, и смех его звучал искренне и немного смущенно.
— Обязательно передам. Ваши слова будут донесены… до высшего начальства. Слово в слово. А теперь, если вы позволите, я завершу свой обход. Уверяю вас, я более не оскверню чистоту ваших полов.
Он вежливо кивнул и, подойдя к половой тряпке, которая лежала неподалеку, старательно вытер подошвы своих ботинок. После чего, аккуратно ступая, словно стараясь не оставить новых следов, он двинулся дальше по коридору. Я же проводила его взглядом, все еще сжимая в руке швабру…
Глава 8
На следующий день экономка выстроила всех работниц приюта в шеренгу для представления их графу. Тогда-то я и увидела его снова…
В безупречном фраке, весь такой лощеный и неотразимый во всех смыслах, он остановился на ступенях парадной лестницы. Его властный взгляд скользнул по женским головам, задержавшись на моем лице дольше, чем на других. И в ту же секунду в уголках его губ заиграла та самая, знакомая мне усмешка. А я, чувствуя, как горит мое лицо, с ужасом поняла, кому прочитала вчера нотацию о «важных господах». И что вчера я чуть не выпроводила отсюда как непрошенного гостя самого графа Туршинского! Да еще с помощью швабры…
— Доброго вам дня, хозяюшки! Благодарю вас, что отвлеклись от дел. Мой визит — обычная проверка, чтобы удостовериться, что в приюте всё в порядке. Не стесняйтесь говорить прямо — моя цель не укорять, а помогать. Я знаю, сколь нелегок ваш хлеб, и как много терпения требуется для воспитания сирот… — раздался знакомый мне низкий, чуть хрипловатый голос.
И все же сегодня он звучал немного по-другому. Я уловила в нем те самые барские интонации, которые я до этого момента слышала только в исторических сериалах.
Когда он закончил, в зале повисла тишина. Отчего Лидия Францевна уже собиралась что-то сказать, как вдруг я услышала собственный голос. Причем, он прозвучал громче, чем я планировала:
— Ваше сиятельство… Позвольте обратиться?
Экономка бросила на меня испепеляющий взгляд и побледнела, в то время как воздух в зале словно бы замер от напряжения.
Граф медленно повернулся ко мне, и его взгляд стал непроницаемым.
— Говорите, — разрешил он. В то время как в его глазах читалось любопытство.
Я сделала шаг вперед. На всякий случай сжала ладони, чтобы они не дрожали…
Я понимала, что говорить нужно было не заискивая, но и не дерзя, с почтительностью, но без раболепия.
— Ваше сиятельство, мы все здесь безмерно благодарны вашей заботе и милости, — начала я, подбирая слова. — И приют наш содержится в порядке, сироты накормлены и обогреты. Но есть одна нужда, о которой я не могу умолчать… — Граф молча кивнул, разрешая мне продолжить. — Дело в стороже, ваше сиятельство. Заступает он на дежурство в полночь. А темнеет ныне рано, осень же. И выходит, что с сумерек и до полуночи приют стоит без мужской охраны. Нянькам и прочему женскому люду страшно оставаться одним — окна низкие, а запоры некрепкие — Всякий прохожий может зайти, под видом заблудшего или еще под каким предлогом… — Я сделала маленькую паузу, глядя прямо на него. Вдобавок, я вложила в последнюю фразу особый смысл, понятный лишь нам двоим. — Кто его знает, что у такого человека на уме? Мы весь день полы драим, детей стережем, а к вечеру дрожим, как осиновые листы, каждого шороха пугаясь. Нельзя ли распорядиться, чтобы сторож заступал раньше? Чтобы нам не так страшно было…
Я закончила и опустила глаза. Честно говоря, у меня душа ушла в пятки от собственной дерзости.
Сердце так и обрывалось, когда я говорила, ведь тишина в зале стояла гробовая. Видимо, никто меня не поддерживал. Я даже чувствовала на себе взгляды других работниц — осуждающие и изумленные. Ведь графа Туршинского настолько все любили и почитали, что мое выступление казалось всем чуть ли не кощунством. Ведь сиротский приют, как и другие многие заведения в городе принадлежали ему, и до этого момента всё в них считалось безупречным. Пока не нашлась в городе одна недовольная…
Честно говоря, я и сама не могла поверить, что осмелилась на такое. Но эта проблема на самом деле была, я же её не выдумала! Мне няньки сами об этом говорили, что в такую пору всякий проходимец, пьяный ли мастеровой может сюда вломиться. А уж каковы у него помыслы будут… страшно и подумать, ведь снасильничать могут! А девичью честь погубить проще простого…
Мадам Лидия Францевна первая пришла в себя и тут же на меня зашипела:
— Настасья! Как ты смеешь беспокоить его сиятельство такими…
Но граф молча поднял руку, заставив ее замолчать. После чего он посмотрел на меня, и в его глазах уже не было усмешки — лишь холодная, оценивающая серьезность.
Похоже, он все прекрасно понял. И про «всякого прохожего», и то, что «мы весь день полы драим». Укор в его адрес был настолько очевиден, что я уже в уме подыскивала себе новую работу...