Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)
Он не сказал больше ни слова. Только рука, державшая мою, чуть усилила хватку, а другая мягко коснулась моего подбородка, приподнимая его. Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Веки сами собой опустились, и в следующее мгновение его губы коснулись моих.
Это был не лёгкий, светский поцелуй… Обжигающая волна разлилась по всему телу, растворив остатки страха в сладкой истоме. И я ответила ему, слегка приоткрыв губы, в забытьи подняв руку и коснувшись пальцами его щеки.
Мой мир сузился до этого прикосновения, до его дыхания, смешавшегося с моим, до тихого звука, похожего на стон, который, кажется, вырвался из моей собственной груди…
— Надеюсь, ты в скором времени не зазнаешься окончательно. Иначе я буду ощущать себя рядом с тобой полной бездарностью… — прошептал Арсений мне на ухо, заставляя меня вернуться с небес на землю.
— Ну, уж полноте, — вырвалось у меня с улыбкой, пока я ещё не отошла от его поцелуя. — Какая уж там бездарность…
Арсений отступил на шаг, но не отпустил моей руки. В его глазах играли знакомые искорки.
— Свет полон невежд в кружевах, а истинный талант часто рождается в самой что ни на есть простой, даже бедной среде. Хочешь, расскажу о таком человеке, Якове Чернове? Крестьянин… — начал Арсений, и в его голосе зазвучали нотки неподдельного уважения. — Хромой от рождения, поэтому к хлебопашеству непригодный. Но ум он имел пытливый, а руки — золотые. Как-то в своей саратовской глуши увидел он у землемера заморскую диковинку — графитный карандаш. И запала ему в душу мысль: а нельзя ли сделать такое же самому?
Арсений был таким интересным рассказчиком, что я тут же потеряла счет времени… Он рассказал мне, как тот крестьянин, не имея ни учителей, ни средств, выпросил в аптеке графит, достал учебник химии и занялся делом. Он годами бился, растирая графит в порошок и пытаясь смешать его с чем попало. Пока не додумался, что графит в огне не горит, а значит, и связующее должно быть таким же. И он его нашёл — обычную фарфоровую глину.
— Представь себе, — говорил Арсений, и его глаза горели, — через два года упорнейшего труда этот самоучка не просто сделал карандаш. Он наладил у себя в деревне настоящий карандашный промысел. Свой, русский. Без всяких заграничных патентов. Вот что значит светлая голова и воля! А сейчас графитные карандаши из Саратовской губернии продают по всему Отечеству...
— Так ты… действительно не раскаиваешься? Не боишься пересудов? — прошептала я.
Он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня всё внутри перевернулось.
— Я горд тем, что у меня такая жена. А что касается твоего происхождения… графинь в России много, а таких гениальных художников как ты — единицы. Какой стыд? Какое унижение?! Нет, сударыня моя. Это честь для моего рода. А тем, кто этого не понимает, места за нашим столом не будет.
Глава 56
В этот момент я окончательно поняла, что моя прежняя жизнь и вправду закончилась. Начиналась новая. И я была готова встретить её, держа за руку этого мужчину…
Через день Арсений застал меня за занятием, от которого я сама бы еще месяц назад с презрением отвернулась — я жадно читала газету. Да так увлеклась, что даже шагов его не услышала.
— Настенька? Что там такого интересного в этих политических дебрях? — его голос прозвучал прямо надо мной, отчего я аж вздрогнула.
Я тут же отбросила газету, будто она обожгла мне пальцы, и постаралась придать лицу самое безразличное выражение.
— Да так… мельком взглянула. Показалось, про наш завод что-то пишут. Пустое.
Но обмануть Арсения у меня не получилось. Он же видел меня насквозь, особенно когда дело касалось чего-то, что трогало меня до глубины души.
Он молча взял газету. Его взгляд пробежал по страницам и остановился на том самом объявлении — о наборе учеников на курсы подглазурной живописи под руководством Карла Мортенсена в Петербурге… Эта новость давно уже стала моей тайной, безумной мечтой, которую я гнала от себя всеми силами.
Арсений положил газету на стол и посмотрел на меня тем прямым, ясным взглядом, в котором не было места какому-либо лукавству.
— Настасья, скажи мне прямо… — произнес он безо всяких предисловий, четко выговаривая каждое слово. — Желаешь ли ты быть в числе учениц этого мастера?
Я замерла.
У меня словно сердце в груди остановилось, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело.
Я подняла на мужа глаза, на его спокойное, серьезное лицо, на теплый, понимающий огонек в глубине его взгляда. И поняла — он не шутит. Нисколько.
— Но Арсений… — голос мой сорвался на шепот от нахлынувших чувств. — Как же я могу?! Это ж в Петербурге! Я… я Васеньку своего ни на день не оставлю. И Катеньку… Она ведь только-только начала называть меня мамой!
Арсений улыбнулся, как будто я задала ему самый простой вопрос на свете.
— А кто говорит, что ты их оставишь? У меня в Петербурге есть вполне приличный дом. Мы можем переехать туда всей семьей. На время твоей учебы. Мне и самому часто нужно бывать в столице по делам. А в Мологу я буду часто наведываться. И не волнуйся обо мне, я привык жить на колёсах, заводы-то у меня не только здесь. Так что видишь, всё решаемо.
Неописуемый восторг ударил мне в голову. Весь мой мир будто перевернулся, наполнившись не просто надеждой, а самой что ни на есть реальной возможностью. Поэтому я не смогла вымолвить ни слова, только бросилась к мужу и прижалась щекой к его твердой надежной груди.
В тот вечер за ужином он смотрел на меня таким откровенным, обещающим взглядом, что у меня кровь без конца приливала к щекам. Ведь наши с ним ночи были уже не просто совместным пребыванием под одной крышей…
Совсем недавно стены между нами окончательно рухнули. Мы стали с моим графом настоящими мужем и женой, и в этой близости не было ни тени его прежней сдержанности или моей робости. Была лишь ненасытная жажда и желание наверстать упущенное нами время.
Так что я с нетерпением ждала этого момента. И он, судя по всему, тоже. А уже после, нежно обняв меня за плечи, Арсений тихо обмолвился, касаясь губами моих волос:
— Знаешь, я очень надеюсь, что скоро ты подаришь мне еще одного сына. Нашего общего. Или дочку…
Вскоре дни мои закружились в вихре сладкого ожидания.
Я летала по дому и заводу, стараясь сделать как можно больше, чтобы перед отъездом оставить всё здесь в идеальном порядке. Но кое-что омрачало эту радостную суету — свекровь, Анна Петровна. Она, конечно, держалась в рамках приличия, но я видела, как холодеет её взгляд при упоминании Петербурга. По-моему, она боялась остаться одна в этом большом доме, забытая всеми. Это опасение читалось в каждом её взгляде…
Именно это и натолкнуло меня на мысль, которую я долго вынашивала, а потом, собравшись с духом, выложила Арсению.
— Что, если… тетя Маша останется здесь, в доме, на время нашего отъезда? Она и по хозяйству присмотрит, и Анне Петровне компанию составит. Чтоб ей не так одиноко было.
Арсений, который в тот момент просматривал чертежи, поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло одобрение.
— Мысль превосходная. Твоя тетушка — человек надежный и душевный. Я буду спокоен, зная, что моя мать останется под её чутким надзором. Давай так и сделаем…
Тетя Маша, когда я ей это предложила, даже прослезилась от важности возложенной на неё миссии и тут же принялась «подбирать ключики» к сердцу старой графини. И, надо сказать, преуспела в этом. За какую-то неделю Анна Петровна, вечно замкнутая и сухая, стала звать тётю Марьей Пантелеевной.
Теперь они подолгу беседовали в гостиной. Доверие между ними росло на глазах, и это снимало с моей души тяжкий камень.
Но, как это часто бывает с тётей Машей, успокоив меня в одном, она тут же посеяла тревогу в другом. И как-то вечером, помогая мне укладывать вещи, она заговорила, глядя куда-то в сторону.
— Ты теперича, Настенька, графиня, и тебе, конечно, виднее… Только вот страх меня гложет…