Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)
Да, это был он. Егор, один из самых смышленых работников гутного цеха, с которым я всего неделю назад советовалась насчет новой формулы стекла.
Я его знала как тихого, серьезного мужчину с умным взглядом и золотыми руками. И сейчас в его простодушном, открытом лице читалось такое искреннее участие, что меня накрывало волной благодарности. Хотелось броситься ему на шею и расцеловать…
— Настасья Павловна, — он потупился, видимо, подбирая слова. Его грубоватое от работы лицо с крупными чертами, но приятное и честное, выдавало беспокойство. — Вам одним-то теперь никак нельзя. Позвольте, я вас провожу? Только… сперва к сестре моей, к Матрёне, заглянем. Она рядышком живет, в переулке. Обогреетесь малость, чайку попьёте… А уж оттуда я вас прямиком доведу туда, куда скажите.
— Не знаю, как вас и благодарить. Совсем отчаялась было… Вы меня спасли, вот как есть спасли! — я кивнула, и мы пошли по тёмным, но таким знакомым мне улицам.
Чтобы разрядить тягостное молчание, он заговорил первым.
— Сестра моя, Матрёна, добрейшей души человек, — проговорил он, глядя куда-то вперед. — После того как Катю, жену мою, Бог прибрал, она ребятишек моих к себе взяла. У неё своих трое, а тут ещё мои двое — девчонка да мальчишка. Тяжко им, но нас не оставляют. А я уж как могу — почти все жалованию им отдаю, на праздники приезжаю...
В голосе его слышалась и горечь, и бесконечная благодарность.
Домик Матрёны оказался небольшим, но крепким. Нам открыла сама хозяйка, женщина лет сорока, с усталым, но ласковым лицом. Увидев меня с заплаканными глазами и Егора с серьезным видом, она ахнула.
— Батюшки, Егорушка, что случилось? Да входите, входите скорее, с холода-то!
В горнице горела керосинка. За столом, доедая незатейливый ужин, сидело пятеро ребятишек.
Муж Матрёны поднял на нас любопытный взгляд.
— Гостью к вам привел, — просто сказал Егор, помогая мне снять промокшую шаль.
Но по тому, как суетливо и внимательно оглядела меня Матрёна, как многозначительно переглянулась с мужем, я поняла — они приняли меня за нечто большее, чем случайную знакомую, попавшую в беду. В их взглядах читалось не просто участие, а какая-то тихая, сдержанная радость.
— Садись, милая, присядь с дороги-то, — засуетилась Матрёна, ставя на стол самовар. — Сейчас я тебе чайку с малиной налью, всё как рукой снимет.
— Благодарю вас, — прошептала я, чувствуя, как краска заливает щеки.
Егор, стоя у порога, смотрел то на меня, то на сестру, и, кажется, тоже начал понимать, о чём она подумала.
Наверное, поэтому он смущенно потупился, но спорить не стал. А я, сидя за этим простым столом, в кругу этой шумной и такой дружной семьи, впервые за этот ужасный вечер почувствовала себя в полной безопасности.
Глава 39
Чай с малиной и радушие этих людей и впрямь меня согрели. Но за это время на Богославенск опустилась беспросветная ночь, и пора было возвращаться на постоялый двор.
Егор молча накинул кафтан и шапку.
— Провожу, Настасья Павловна. Негоже одной в такой час.
Я не стала отнекиваться. Особенно, после случившегося.
На улице, вымощенной крупным булыжником, было темно и пустынно, лишь кое-где из-за ставен сочился тусклый свет. Воздух был холодным и влажным, пахло дымом и речной сыростью. Мы шли рядом, и скрип его сапог по камню был единственным звуком, нарушавшим тишину.
Помолчав немного, Егор поинтересовался:
— Настасья Павловна, по каким таким делам вы здесь, коли не секрет?
Вопрос был ожидаем, всё к тому шло. Но правду ему сказать я не могла, а врать этому человеку мне не хотелось.
— По семейным делам, Егор Семеныч, — тихо ответила я, ускоряя шаг. — Дела невеселые, лучше не вспоминать.
Он кивнул с понимающим видом, не настаивая, и между нами повисло напряженное молчание…
Наконец-то за углом показался постоялый двор, у ворот которого тускло мигал жестяной фонарь.
Егор остановился, переступил с ноги на ногу, словно подбирая слова.
— Ну, вот и дошли… Крепкого вам сна. А насчет дел… с вашим-то дарованием, Настасья Павловна, скоро вы себя проявите. Хозяин наш, граф Туршинский, человек передовых взглядов, он умеет толк оценить. Он обязательно вас как-нибудь выделит, и не беда, что вы женского полу…
Егор говорил это искренне, желая меня ободрить. Но в последних его словах слышалась такая знакомая мне снисходительная нота. Потому что даже он не одобрял всех этих новых веяний вокруг женской свободы. Недаром же девушек с Бестужевских курсов называли за глаза бестыжевками, будто все их стремления к учености — лишь от нежелания знать свое место.
— Благодарствую за доброе слово и за проводы, — отозвалась я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида…
На следующий день, уже под вечер, я вновь увидела Егора.
Он стоял на крыльцах постоялого двора, словно в нерешительности. А когда он меня увидел, то его лицо прямо засветилось от радости.
— Настасья Павловна, здравствуйте. С наступающим праздником Крещения Господня вас. — Он снял картуз и поклонился.
— И вас также, Егор Семеныч. С праздником.
— А я вот… поглядеть зашел, все ли у вас благополучно. — Он помолчал, перебирая в руках козырек своего картуза. — Праздник ноне… семейный. Неужто одни в чужом городе его проводить будете?
Взгляд его был таким ясным и прямым, что я сразу угадала его мысль. Похоже, он снова звал меня в тот уютный дом, к сестре, к шумному самовару и простому сердечному теплу. И мне очень хотелось принять это приглашение, но я понимала, что это невозможно.
— Благодарствую, но у меня есть дела. Неотложные.
Он кивнул, не скрывая легкого разочарования, но спорить не стал. Расспрашивать тоже. Попрощавшись, он ушел, а я, запахнувшись в шаль, и надев пальто, отправилась в сиротский приют…
Весь город гулял. В морозном воздухе стоял неумолкаемый гомон и смех. Из распахнутых дверей трактиров лился свет и пахло свежей выпечкой. По улицам толпами ходили нарядно одетые люди. А девушки, взявшись под руки, звонко распевали подблюдные песни, заглядывая в чужие окна в надежде услышать имя своего суженого.
Никто не спал в эту ночь — все верили, что сон в крещенский сочельник может навлечь беду. О купании в проруби и мыслей ни у кого не было — в эту ночь вода во всех источниках считалась священной, ибо в нее сходил сам Господь. Так что тревожить такую воду считалось великим грехом.
Мрачное здание приюта стояло в стороне, на отшибе. Окна его были темны, и лишь в одном, в большой зале, светились огни: это Дарья, будучи на дежурстве, устраивала для приютских ребятишек незамысловатый праздник.
Обойдя дом кругом, я нашла небольшую дверь — черный ход. У меня аж сердце загрохотало от волнения.
Я дернула на себя массивную ручку и... к моему огромному облегчению дверь бесшумно открылась.
Внутри пахло щелоком, кислой капустой и чем-то затхлым — такой запах присущ всем казенным заведениям.
Я неслышно проскользнула по темному коридору в канцелярию. Свеча, заранее припасенная, осветила знакомые шкафы с папками. Дрожащими пальцами я отыскала тот самый журнал приема за прошлый год.
Как хорошо, что я попросила Дарью исправить в формуляре дату поступления Васеньки!
Благодаря этой маленькой хитрости я сразу нашла нужную запись, сделанную на два дня позже настоящего числа. А еще я воочию убедилась в том, что Арсений оказался прав: следующая по порядку страница в журнале была аккуратно вырезана острым ножом.
Смотрительница постаралась на славу — она уничтожила все следы пребывания здесь нежеланного ребенка. Но я её все-таки перехитрила!
Я вынула из-за пазухи чистый лист бумаги, а из кармана — карандаш. И начала торопливо переписывать уцелевшую запись, единственное доказательство того, что сын графа Туршинского вовсе не отдал Богу душу, а был передан кормилице из села Озерный Стан…
Почтовая карета, подпрыгивая на ухабах, доставила меня в Мологу, как мне показалось, в мгновение ока. И я сразу же направилась к дому Туршинского, к которому за все это время боялась даже приблизиться.