Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)
Неудивительно, что от таких мыслей у меня на спине проступил холодный пот, а в ногах появилась странная слабость.
— Акулина Ивановна! — бросилась я к повитухе, которая в следующую секунду зашла в палату с крайне невозмутимым видом. — А где младенец?!
Но старуха даже глазом не повела, прошла мимо меня, как ни в чем не бывало. Но потом она все же соизволила бросить мне через плечо:
— Преставился, родимый. Слабеньким уродился. Ну что ж, Бог дал, Бог и взял…
С моих глаз словно бы спала пелена. Я вспомнила Катюшу, которую смотрительница сплавила на тот свет за её длинный язык. Себя тоже припомнила. Я ведь поплатилась за то же самое: не смогла стерпеть того, что гадюка Матрена Игнатьевна обворовывала сирот в нашем приюте. А теперь еще и это!
Не помня себя, я вылетела из палаты, но тут же замерла как вкопанная…
Навстречу мне вышагивала на редкость довольная смотрительница. Настолько довольная, что у меня пальцы сами по себе сжались в кулаки.
— Вот вы где! — вырвалось у меня, дрожащим от ярости голосом. — Душу загубили, младенца невинного! Грех на душу приняли, Матрена Игнатьевна! Но я этого так не оставлю!!
Смотрительница аж попятилась от моего натиска. Её глаза, маленькие и злые, забегали, а щеки затряслись словно студень. Она воровски оглянулась по сторонам и… вдруг набросилась на меня так, что от неожиданности я аж попятилась.
— Вяземская! — зашипела она, тыча в меня костлявым пальцем. — Опять ты со своими бреднями! Ты как заноза в глазу, как кость в горле! Да я тебя сама на каторгу упеку! Небось, это ты к роженице ночью лазила! Вот пойду сейчас к полицмейстеру и скажу, что это ты дитя извела! Свидетельница у меня есть, Акулина подтвердит! Не отвертишься!
Несмотря на весь ужас, я сразу смекнула — блефует. О какой полиции может идти речь?! Барыня явно рожала тут тайком, без мужа, без огласки. Кричать им о случившемся на весь город — себе дороже.
В то же время я Матрену Игнатьевну хорошо знала. Раз она такое сказала, значит, решила разделаться со мной окончательно. То ли в тюрьму упрячет меня по навету, то ли еще чего придумает. Но мне тут больше нельзя оставаться.
— Врете вы всё, — тихо, но твердым голосом заявляю я. — Никуда вы не пойдете, боитесь вы огласки. Я же вас насквозь вижу…
Дальше я уже ничего не помню. Знаю только, что смотрительница кричала мне вслед, но я её уже не слушала. Ноги сами несли меня прочь. В мозгу стучало лишь одно: нужно уносить ноги из этого адского дома, пока меня не упекли куда-нибудь по ложному доносу.
Я пулей выскочила из больницы и понеслась по темной осенней улице.
Узкая, мощеная дорога тонула в непроглядной тьме, и лишь тусклые пятна света от уличных фонарей дрожали на мокром булыжнике.
Не успела я завернуть за угол, как нос к носу столкнулась с Дарьей, которая спешила со всех ног в больницу.
— А я к тебе на выручку… — выдыхает та, а у самой глаза бегают так, будто она боится чего.
— На выручку? — Я враз забываю о своих проблемах. — Тебе самой бы кто помог! А у тебя-то что случилось?
Дашка испуганно оглянулась.
— Я тут такое видела… Матрена Игнатьевна сверточек передавала, Машке своей, прихлебательнице. А в свертке в том ребеночек был, я слышала как тот плакал. Голодный небось! Машка его в охапку, да в ночь — и была такова. Бежала, словно черт за ней гнался!
У меня екнуло сердце.
Значит, живой, не убили! Просто от него избавились, как от ненужной вещи. Выбросили и все.
— А что ты еще слышала?!
— Не знаю… Шептались они что-то. Про богодельню… или про наш сиротский приют… Точно не разобрала.
Облегчение тут же смешалось с горечью…
В таких заведениях рук постоянно не хватало, но няньки и сестры милосердия делали все от себя возможное. Они надрывались, пытаясь всех обогреть, накормить и спасти. И пока они не спали ночами, такие твари, как наша милейшая Матрена Игнатьевна, воровали у детей последнее! Именно поэтому голод и болезни выкашивали здесь целые палаты.
Глава 5
Я места себе не находила, чувствуя огромную ответственность за этого ребенка. Может, потому что я помогала появиться ему на свет?
При этом я прекрасно понимала, что в нашем Богославенском приюте нужно было спасать всех детей без исключения. Но что я могла одна поделать?! Бедная девушка, в чьем теле я сейчас находилась, уже пыталась бороться с беспорядком, который царил в этих стенах. И вон чем это для неё закончилось!
И все же Анастасия Павловна Вяземская, двадцати двух лет отроду, ничего лучше своей тяжелой жизни и этого замшелого городишки и не видела. Наверное, поэтому она принимала все как должное. Но я-то не она! Не могла я оставить все как есть. Мне нужно было хоть чем-то помочь этому несчастному ребенку, которого угораздило родиться у такой бессердечной женщины, как его мать.
Найти этого малыша среди остальных безродных детишек оказалось проще простого. Я его сразу узнала по маленькому родимому пятнышку на ножке, напоминающим песочные часы.
А сейчас я просто стояла над его колыбелькой и смотрела, как он хмурил во сне свои крошечные бровки, будто уже чувствовал всю несправедливость этого мира. Отчего хотелось подхватить мальчонку на руки и унести его подальше от этого страшного места. Но куда?! Я сама была беззащитна в этом мире как этот несчастный ребенок, да и где я могла бы раздобыть для него грудное молоко?!
И тут меня осенило. Вспомнились те самые женщины, приезжавшие из деревень — кормилицы. Крепкие, румяные, с добрыми, хоть и усталыми глазами. Они приходили сюда не просто так… Внимательно, с пристрастием, кормилицы выбирали себе младенцев. Понятное дело, самых крепких, самых здоровых, тех, у кого было больше шансов выжить.
Царская казна давала им за них немного денег, но для деревенской семьи это подспорье было спасением. А для ребенка — билетом в жизнь.
Главное — у какой-нибудь Марфы или Агафьи молока с лихвой хватит и на двоих, она и своего ребеночка накормит и приемного не обидит. И воздух в деревне совсем другой, не то что в наших палатах, кишащих всевозможной заразой!
Малыш беззвучно вздрогнул во сне, а у меня мучительно сжалось сердце…
Он же такой маленький, совсем не крепыш. Кто его возьмет?! Кормилицы ведь ищут тех, кто посильнее, кто сразу схватится за жизнь. А этот, бедный птенчик, даже сосать толком не умеет…
Я подошла к умывальнику, помыла руки и поменяла мальчонке пеленку. Потом принесла ему самую чистую, хоть и грубую, распашонку. И только после того, как младенец стал выглядеть намного опрятнее, я слегка успокоилась.
— Не волнуйся, малыш, вот увидишь, тебя заберет добрая женщина. У нее будет теплая изба и добрая улыбка. Она будет петь тебе песни, и от неё будет пахнуть свежим хлебом и сеном, — зачем-то говорю я вслух. — Ты будешь засыпать под шум дождя, а не под крики голодных детей.
Мне стало вдруг мучительно стыдно, будто я его сейчас обманула. Ведь мне нужно было столько для этого сделать!
Перво-наперво, нужно уговорить фельдшера. Да так, чтобы о моих хлопотах не узнала змеюка-смотрительница! Иначе она сделает все, чтобы мальчонка сгинул со света, словно его здесь и не было. Матрена Игнатьевна только на это и рассчитывает…
Главное, чтобы моего маленького бедолагу показали кормилице в самом лучшем виде. Может, даже придется где-то приукрасить, соврать — лишь бы забрали.
С кормилицей ему будет намного лучше. И пускай его ждет простая крестьянская доля, но это в тысячу раз лучше, чем сгнить здесь, в Богославенском приюте! А я буду молиться о том, чтобы сердце кормилицы дрогнуло при виде этого тихого, слабого мальчика. Ведь ему так нужен этот шанс!
Теперь я надеялась только на Дарью. Ведь мне нельзя было появляться ни в больнице, ни в приюте. Но и уехать, не пристроив этого ребенка, я тоже не могла…
— Настасья! Опомнись, Христа ради! Теперича о себе нужно думать! И что это за невидаль такая? Таких ребятишек как он у нас как собак нерезаных было!