Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)

Агриппина Карповна, запинаясь, выпалила:
— Катерину с гувернанткой сюда отправила ваша матушка, сударь. Она изволила сказать, что девочке будет полезно южное солнце… для здоровья… а мадемуазель сможет продолжить с ней занятия на воздухе…
Когда экономка наконец исчезла, я вышла из тени и направилась к Арсению. Подошла к нему так близко, что он не мог меня не заметить.
— Что тебе нужно? — бросил он, не глядя.
  
— Я не намерена терпеть твои унижения! — выпалила я смело, так как гнев выжег во мне весь страх. — Я тебе не крепостная, чтобы так со мной обходиться!
— Предпочитаешь настоящую тюремную камеру? — каким-то отчужденным голосом поинтересовался Туршинский, не удостоив меня даже взглядом. Мне показалось, что он еще не отошел от слов экономки. — Завтра же сдам тебя полицмейстеру…
— Как будет угодно вашему сиятельству. Что ж, тюрьма так тюрьма. Пусть все узнают, как благородный граф Туршинский упрятал за решетку собственную жену. — Я сглотнула и, не помня себя от волнения, смело продолжила: — Только не забудьте поведать, за что именно… Интересно, что почтенная публика об этом скажет?
Это был откровенный шантаж. Неужели я осмелилась на такую дерзость?!
В темных глазах Туршинского заплескалось холодное изумление.
— Анастасия Павловна… я не узнаю вас, куда же подевалась кроткая овечка? — процедил он со злой иронией. — Но ты всё равно понесешь свое наказание.
— Не мне одной тут в немилости быть… Ладно я, а девочка-то чем провинилась, а? Тем, что её отец на вашем заводе помер? Тем, что она вам не ровня? Ваша матушка как щенка безродного её сюда сбагрила! Видно, бедная сиротка не пришлась ко двору в благородном-то семействе!
Не успела я закончить, как скулы Туршинского напряглись. Видимо, я попала прямо в точку.
У меня перехватило дыхание…
  
Глава 26
 
Отступать уже было некуда.
— А ваша мадам Голохвастова, что, вышла сухой из воды? Несчастная благородная дама, которая тайком поехала рожать в богом забытую больницу для бедных! А ведь она так ребеночка хотела, так ждала! — с горькой усмешкой выпалила я. У меня не получилось сдержать в себе боль. — А злые люди его выкрали, чтобы в детский приют сдать… А то ведь там, поди, детишек не хватает! И причина-то всему — муж ее престарелый. А она-то сама — святая!
Арсений побледнел.
Казалось, воздух вокруг нас застыл. Мне даже почудилось, что родовое гнездо Туршинских — этот громадный, серый дом с его слепыми окнами внезапно накренился, готовый рухнуть и похоронить меня заживо…
— Анна тоже понесет наказание. — Голос Туршинского прозвучал тихо, но с такой непоколебимой силой, что мне стало жутко. — За то, что скрывала. За то, что молчала и утягивалась корсетом, рискуя жизнью ребенка! Быть может, именно потому мой сын и родился таким слабым.
В его словах прозвучала такая бездонная мука, что мой гнев вдруг дал трещину. Это была не просто ярость, это было отчаяние. И впервые за весь этот ужасный день я увидела в нем не только палача, но и человека, измученного болью…
Эта мука, прозвучавшая в его голосе, заставила мое сердце сжаться. И тут в душу закралась странная, тревожная мысль. А что, если Анна Голохвастова — вовсе не бессердечный монстр, какой я её себе рисовала? Неужели граф, человек умный и проницательный, мог так сильно привязаться к отъявленной мерзавке?
Может, всему виной устои этого времени? Ведь о разводе сейчас и заикаться-то было страшно! Ведь для этого нужно вымаливать согласие Священного Синода! И даже получив его, несчастная разведенка стразу же становилась изгоем.
Взять хоть Анну Каренину — роман-то ведь только что вышел, и сразу сколько шуму наделал! Ведь в нем вся высшая публика на Анну ополчилась, и вся её налаженная жизнь рухнула в одночасье. Не от безысходности ли она бросилась под поезд, предпочтя смерть унижению и вечному позору разведенной женщины?!
И тут, словно удар хлыста, меня пронзила память. Палата, утро, первый крик младенца… и её глаза. Глаза мадам Голохвастовой в тот момент, когда я вошла и увидела новорожденного Васеньку.
Это был не взгляд матери. В них я не увидела ни света, ни радости. Там застыла лишь пустота и лед… Нет, я не ошибалась. Каким бы ни было её положение, какими бы цепями её ни сковали, она — мать. А матеря не отрекаются от своих детей. Нет ей прощения! Она и женщиной-то называться недостойна!
Словно в подтверждение моих мыслей граф тихо добавил:
— Есть ли среди вас достойные? Тех, кого можно любить? — Туршинский горько усмехнулся, и его взгляд стал пустым и беспощадным. — Словно злой рок какой-то. Стоит мне лишь сердцем прикипеть... открыть душу... как тут же получаю нож в спину. От матери, от Анны... и вот теперь от вас.
— Так вы на самом деле меня… — сорвалось с языка, но я тут же онемела, пораженная собственной догадкой.
Я не смогла больше вымолвить ни слова, пытаясь всё это осмыслить.
— И запомните, Настасья Павловна, раз и навсегда: вы и близко не подойдете к Катеньке. Не смейте искать с ней знакомства, не разговаривайте с ней, не смейте даже смотреть в ее сторону! — Граф сделал ко мне шаг, и его взгляд стал еще более пронзительным и злым. — Ваша отрава не должна её коснуться. Если я замечу хоть тень вашего влияния на девочке... тюрьма покажется вам милосердным наказанием. Вы поняли меня?
Как ни странно, но я встретила его взгляд без тени страха. Внутри всё замирало, но я не отвела глаз… Пусть видит. Пусть знает, что его угрозы меня не сломали.
Наверняка он ждал от меня подобострастного «слушаюсь, ваше сиятельство» и затравленного кивка. Или других холопских слов, сказанных заплетающимся от страха языком, что лишний раз подтвердило бы моё унижение и его власть надо мной.
Не дождется…
Я медленно, с достоинством, которому сама удивилась, повернулась и пошла прочь. Не бросила ему вскользь колкость, не хлопнула дверью. Просто ушла.
Моя спина была прямой, а подбородок высоко поднят. Конечно, я чувствовала его взгляд на своей спине — яростный, обжигающий и, несомненно, изумленный.
Но мой супруг тоже был сдержан. Поэтому Арсений меня не окликнул. Не остановил. И всё же моя маленькая победа показалась мне громоподобной…
На следующее утро, едва позавтракав, я вышла в сад.
Приказы и запреты граф для меня придумал, а вот чем мне заниматься в его клетке — не сказал. Неужели он подумал, что я стану сидеть сутками напролет в четырех стенах, как настоящая узница?!
Погода, вопреки календарю, стояла дивная — тихая и теплая, будто позднее лето вздумало вернуться в середине ноября. Воздух был прозрачен и звонок, а солнце ласково грело щеки. Деревья стояли в багряных и золотых ризах. Желто-красные листья словно отточенные медяки медленно кружились в немом танце, устилая дорожки шелестящим ковром.
Я шла, вдыхая запах влажной земли, и старалась ни о чем не думать.
Вдруг в конце аллеи мелькнуло яркое пятно. Я присмотрелась и замерла.
На скамейке сидела Катенька. Та самая девочка. Ей было лет восемь, не больше. Белокурая, с пушистой головкой, похожей на одуванчик, и кукольным личиком фарфоровой белизны.
Она что-то сосредоточенно шептала, обращаясь к кукле в таком же желтом как и у неё, платьице. А когда девчушка подняла голову, я увидела её глаза полные детской серьезности — огромные, серо-голубые, как осеннее небо перед дождем.
Запрет графа прозвучал у меня в ушах грозным эхом.
Я должна была развернуться и уйти. Немедленно. Но ноги будто приросли к земле. Ведь Катенька показалась мне такой одинокой и беззащитной в этом огромном, пустом саду. Отчего мне сразу же вспомнились собственные слова о ней… о безродном щенке, от которого маменька Туршинского в отсутствии сына поспешила избавиться.
  
Сердце мое сжалось.
Отбросив осторожность, я подошла к девочке и, стараясь говорить как можно ласковее, произнесла:
— Здравствуй, Катенька.
Девочка подняла на меня огромные глаза, в которых не было и тени страха, лишь чистое детское любопытство.