Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)
— Хорошо, что не спите, — эвенк сел рядом, положив винтовку, с которой не разлучался, к себе на колени. — Плохое утро.
Липшиц спросил:
— Почему?
Чодо кивнул на небо, проговорил загадочно:
— Небо нам сегодня грозит кулаком. Я чувствую. Такое бывает перед бурей. Не снежной — железной.
Липшиц посмотрел вверх. Чистое небо. Весеннее солнце, начавшее уже немножечко пригревать. Редкие облачка у горизонта. Ничего не предвещало беды. Но он уже понял, что Чодо ошибается редко. Таежник каким-то образом чувствовал то, что не дано ощущать другим людям. Своим чутьем он чем-то напоминал пожилому комиссару умную собаку командира отряда, которая ночью очень выручила всех, вовремя учуяв мины.
— Пожалуй, ты прав, Баягиров. Вполне может случиться воздушный налет. Надо предупредить бойцов, — сказал он, вставая. — Пусть будут готовы.
— Уже, — ответил Чодо. — Я сказал Морозову. Он своих партизан в укрытия отправил.
Предусмотрительность таежника тоже удивляла комиссара. Но он все-таки спросил:
— А нашим сказал?
— В отряде Ловца — сами знают. — Эвенк усмехнулся. — Эти ребята, комиссар, не хуже зверей лесных опасность чуют.
Липшиц кивнул, сунул недописанное письмо в сумку-планшет, поправил ремень, проговорил:
— И все же пойду, пройдусь. Проверю.
— Идите, — сказал Чодо. — А я здесь посижу. Небо послушаю.
* * *В избе, которую отвели под узел связи, Ветров возился с рацией, настраивая дальнюю связь. С Центром она была неустойчивой — мешали лес, расстояние, атмосферные помехи. Но сегодня при ясной погоде сигнал шел чище. И он переслал Угрюмову сообщение от Ловца, что до первой точки маршрута дошли благополучно, и встреча с Жабо состоялась.
Ковалев собрал разведчиков.
— Задача для вас: наблюдение за воздухом, — говорил он, глядя на своих бойцов — чернявого, рыжего и еще троих, таких же обветренных и опытных в разведке, вооруженных биноклями. — Как только увидите немецкие самолеты — подавайте сигналы свистом. Свистки у вас есть. Не дожидайтесь, пока подлетят и бомбить начнут. Сразу предупреждайте об их появлении на горизонте, чтобы в лагере все укрыться успели.
Разведчики переглянулись. Чернявый сплюнул.
— Люблю я такое солнечное утро, — сказал он. — Бодрит.
— Помолчи, Гаспарян, — одернул его Ковалев. — По местам!
Панасюк со своими пулеметчиками расположился на северной окраине села. Пулеметный взвод занимался тем, что расставлял пулеметы на треногах. Определяли сектора огня, маскировали сетками, проверяли боепитание.
— Товарищ старшина, — спросил молодой боец, тот самый Семенов с раненой левой рукой на перевязи, не пожелавший оставаться в госпитале, — а немцы точно прилетят?
— Не знаю, — ответил Панасюк, не оборачиваясь. — Но лучше быть готовым, чем не быть.
Семенов снова спросил:
— А мы их всех собьем из пулеметов?
— Если очень повезет, то, может, один какой-нибудь, — Панасюк усмехнулся. — Ты, Семенов, кино пересмотрел. Из пулемета самолет сбить — это не так просто. Нужно попасть в мотор, в пилота или в бензобак. А они на скорости пролетают — трудно прицелиться. Да если еще и высоко, то и стрелять бесполезно. Пустая трата патронов.
— А зачем же мы тогда здесь стоим? — не унимался раненый.
Панасюк объяснил:
— А затем, что если они на бреющем пойдут — вот тут мы их из пулеметов и встретим. Если и не собьем, то заставим выше подняться. А выше — им бомбить труднее, точность теряется. Понял?
— Понял, — кивнул Семенов.
— То-то. Иди лучше к санитаркам. А нам не мешай. От тебя все равно толку нет. С одной рукой, считай, калека, пока не выздоровеешь.
* * *Гул моторов над лесом послышался неожиданно. Сначала далекий, едва различимый, как грозовой раскат где-то за горизонтом. Потом — нарастающий, тяжелый, неумолимый. Кто-то из партизан крикнул «Воздух!», но крик утонул в свисте наблюдателей, которых расставил Ковалев.
— Самолеты! — заорал Ковалев. — Ложись!
Немецкие бомбардировщики шли с запада. Три, пять, семь — Ловец насчитал девять машин. Двухмоторные «Юнкерсы-88» с характерными прозрачными полусферами кабин спереди, с обтекаемыми фюзеляжами и черными крестами на крыльях. Шли низко, почти над самыми верхушками сосен.
— В укрытия! — крикнул майор Жабо, выскакивая из штабной избы. — Все в укрытия!
Первые бомбы упали на окраине села, где стояли партизанские кухни. Взрыв — огонь, дым, комья мерзлой земли, перемешанные со снегом, с заготовленными дровами и с солдатской кашей, взлетели в небо. Второй взрыв — ближе, у землянок. Третий — у леса, где маскировались пулеметчики Панасюка.
— Панасюк! — крикнул Ловец, падая на землю. — Целы?
— Пока да! — донеслось из-за дыма. — Но если так дальше пойдет — не ручаюсь!
Пулеметчики открыли огонь, отогнав «Юнкерсы», но они развернулись, заходя на второй круг. Теперь они бомбили методично, заходили с разных сторон, чтобы накрыть всю территорию лагеря на окраине Великополья.
Ловец прижался к земле, чувствуя, как взрывная волна сотрясает воздух. Рекс затаился рядом. Пес вжал голову в снег, но не скулил, не пытался бежать, лишь внимательно смотрел на хозяина.
«Смерть сверху, вожак, — передалась Ловцу мысль от овчарки. — Надо прятаться».
«Лежи, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Лежи и не вставай. Так безопаснее».
* * *Бомбежка, казалось, длилась бесконечно долго, хотя на самом деле прошло не больше пятнадцати минут. «Юнкерсы» отбомбились, развернулись и ушли на запад, оставив за собой дымящиеся воронки, разрушенные землянки и стоны раненых. Ни один самолет сбить не удалось.
— Отбой! — крикнул Жабо, поднимаясь из траншеи возле штаба. — Все к раненым! Медиков сюда!
Лагерь ожил. Партизаны вылезали из щелей. Они отряхивались, оглядывались по сторонам. Кто-то бежал к раненым, а кто-то просто стоял столбом, словно не в силах поверить, что остался жив.
Ловец тоже поднялся, Рекс рядом с ним отряхнулся, разбрасывая подтаявший снег, прилипший к шерсти.
— Смирнов! — крикнул Ловец. — Какие потери?
— Пока неизвестно, считаем, — ответил Смирнов, подбегая. — Но раненых много. Нужны медики.
— Медики уже там, — сказал Ловец, кивнув в сторону, где Клавдия с Машей и Валей уже разворачивали бинты возле раненых, которые громко стонали.
Клавдия работала так быстро, как только могла. Вокруг — крики, стоны, кровь на снегу. Раненые лежали прямо на земле, кто-то матерился, а кто-то молчал, глядя в небо остановившимися глазами.
— Валя! — крикнула она, разрывая пакет с бинтами. — Жгут! Быстро! У него артерия!
Валя, чернявая, остроглазая, не растерялась. Схватила жгут, наложила выше раны, затянула сильно.
— Маша, ко мне! — крикнула Клавдия. — Осколочное в грудь!
Маша подбежала, круглолицая, с русой косой, выбившейся из-под шапки. Она уже привыкла — после боя под Свиридово, после перехода, после всего, что было.
— Клава, у него дыхание нормальное. Не проникающее ранение…
— Значит осколок неглубоко, легкое не задето! — Клавдия быстро разрезала гимнастерку медицинскими ножницами, осмотрела рану. — Этот оклемается быстро. Осколок дальше ребра не пошел. Накладывай повязку потуже и отправляй в госпиталь.
— А он дойдет? — засомневалась Маша.
— Дойдет, если вы, девки, не будете ныть! — Клавдия выпрямилась, огляделась. — Еще раненые есть?
— Вон, у леса, — показала Маша. — Там еще трое. Один — тяжелый.
Клавдия побежала туда, проваливаясь в снег, не чувствуя холода, не чувствуя ни усталости, ни страха. Только работа. Спасение жизней. Она старалась все делать быстрее, чтобы крови из ран не успевало вытечь слишком много.
* * *Чодо не пострадал. Он успел укрыться за большим валуном, когда началась бомбежка. Теперь он сидел на корточках возле раненого партизана, держа его за руку.
— Терпи, — говорил эвенк. — Терпи, брат. Шаманка сейчас придет. Она вылечит. Руки наложит.