Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)

Он не договорил, потому что пес посмотрел куда-то за спину, откуда послышались легкие шаги по снегу. Ловец быстро спрятал смартфон за пазуху, настороженно оборачиваясь. Рекс, в отличие от хозяина, не подал виду, что насторожился. Только уши навострил и хвостом вильнул. Значит, кто-то свой шел.
— Которая что? — спросил знакомый голос из темноты.
Ловец вздрогнул. Из-за ствола соседней ели вышла Клавдия. В новой белой маскировочной куртке, с санитарной сумкой через плечо, без шапки — волосы растрепаны, на щеках морозный румянец, а в глазах — тот самый огонь, от которого у Ловца перехватывало дыхание еще там, на передовой. И как же она все-таки похожа на Лену…
  
— Подслушиваешь, старший санинструктор? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А вы с собакой разговариваете, товарищ майор? — Клавдия усмехнулась и шагнула ближе. — Понимаю. Место глухое. Кроме собаки и поговорить не с кем.
— А ты, значит, против разговоров с собаками? — Ловец попытался обратить в шутку неловкую ситуацию.
— Я — против того, чтобы командир отряда не мог найти собеседника, кроме своего пса, — она остановилась в двух шагах, и в голосе ее вдруг пропала бравада, осталась только та самая, настоящая Клавдия, которую он целовал всего один раз — когда она обнимала его в той траншее.
А она вдруг сказала:
— Думаешь, я не знаю, что тебе спится плохо? Что ты видишь их лица во сне? Тех, кого не спас?
Ловец промолчал.
— Я их тоже вижу, — тихо сказала Клавдия. — Тех, кто истек кровью у меня на руках. И тех, кто так и остался лежать в лесу, потому что я не успела. — Она подняла глаза, и в них блестели слезы, но она не плакала — она злилась на себя. — И знаешь, что я поняла, Николай? Мы не боги. Мы не можем спасти всех. Мы можем только делать то, что должны. И любить тех, кто рядом. Пока они живы.
— Клава… — пробормотал Ловец.
— Не надо, — она шагнула вперед, вплотную. — Не надо говорить, что война не время. Что завтра ты можешь не вернуться. Что есть какая-то Полина, которая ждет тебя там, в лесах. — Она коснулась пальцами его груди, там, где под шинелью билось сердце и лежал во внутреннем кармане смартфон. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты боишься. Не пуль. А того, что если полюбишь — потеряешь. А еще… — она прищурилась, — ты боишься, что я узнаю что-то, чего не должна знать.
Ловец напрягся. Рекс, бродивший до этого рядом, вдруг отошел и отвернулся, как бы показывая своим видом: «Я ни при чем. Разбирайтесь сами в ваших отношениях».
— О чем ты? — спросил Ловец, чувствуя, как внутри все переворачивается.
— О том, — Клавдия вдруг отступила на шаг, и в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление, — что ты не такой, как другие, Коля. Я видела, как ты воюешь. Как смотришь на карты. Как говоришь с бойцами. Ветров обмолвился, что ты был парашютистом. Теперь я понимаю, почему ты вместе с десантниками…
— Ветров — болтун, — глухо сказал Ловец.
— А ты — молчун, который только с собакой поговорить себе позволяет, — она снова шагнула вперед, и теперь ее лицо было совсем близко, а теплое дыхание таяло морозным паром прямо у него на щеке. — Я не знаю, где ты так воевать научился. Да мне это и не важно. Для меня важно другое: когда ты рядом, я не боюсь смерти. Я боюсь только того, что ты уйдешь — и я снова останусь одна в этом аду…
Она вдруг обхватила его лицо ладонями, — холодными, пахнущими йодом, — и поцеловала. Губы ее были солеными, словно она плакала украдкой, не показывая виду. Он обнял ее. Сначала осторожно, потом сильнее, вжимая в себя, чувствуя, как бьется ее сердце, как дрожат плечи.
Они упали в снег. Неловко, по-детски — споткнулись о корень большой ели, незаметный под свежим снегом. Рекс молнией отскочил дальше в сторону, лишь фыркнув. Снег насыпался под воротник, но Ловцу было жарко. Жарко от ее губ, от ее рук, которые вцепились в него, словно в спасательный круг. Клавдия целовала его жадно, исступленно, будто хотела за одну минуту нежности забыть все, что копилось в ней за все долгие месяцы войны — страх, боль, отчаяние.
Ловец отвечал на ее поцелуи, потеряв счет времени. Она запустила пальцы ему в волосы. Он притянул ее ближе. Она начала расстегивать на нем шинель… И в этот момент смартфон выскользнул из внутреннего кармана, упав в снег между ними. Экран засветился — Ловец не успел его заблокировать, когда рассматривал фотографию Лены.
Клавдия замерла. Она не сразу поняла, что это. Сначала подумала, что электрический фонарик. Но нет, — просто светящийся прямоугольник, не похожий ни на один прибор, который она видела в штабе или у связистов. Потом она схватила плоскую штуковину со светящимся стеклом, подняла из снега, неловко проведя пальцами и чуть не выронив снова. И внезапно яркими сочными красками высветилось цветное изображение.
Женщина на очень красивой фотографии с букетом цветов. Молодая, красивая, с волосами, уложенными совсем не по-военному. И одетая странно — в приталенное роскошное серебристое платье с глубоким вырезом, каких Клавдия не видела даже в трофейных довоенных журналах мод. Женщина на фотографии улыбалась. Щурилась на солнце. И, казалось, смотрела прямо на Клавдию с этого маленького светящегося окошка, как живая.
— Кто это? — спросила Клавдия, и голос ее сел.
Ловец похолодел. Не от снега. От того, что увидел в ее глазах. Не просто ревность — растерянность. Боль. И что-то еще, темное, что она старалась спрятать.
Он пробормотал:
— Клава, дай объяснить…
— Я спросила, кто это у тебя на светящейся фотографии? — Она не повысила голоса. Но ее ледяной тон показался Ловцу страшнее крика. — Любовница? Жена? Та самая Полина? Но Полина, вроде, в Поречной, и вряд ли может так шикарно выглядеть…
— Это не Полина, — глухо сказал Ловец.
Клава не отдавала смартфон. Держала его осторожно, словно гранату без чеки. Экран погас. Но она, словно интуитивно поняв принцип работы, снова ткнула в стекло пальцем. И фотография вновь смотрела на нее с этого неведомого устройства, такого тонкого, такого чужого, без единой кнопки — только гладкое стекло и свет изнутри.
— Я никогда раньше не видела таких ярких фотографий с подсветкой, — Клавдия подняла глаза на Ловца.
В ее взгляде уже не было растерянности. Был холодный, спокойный вопрос. Так следователь смотрит на преступника, когда уже все понял, но хочет услышать признание.
И Клава проговорила:
— Что это за вещица, Коля? У немцев такого нет. У наших — тем более. Это явно не в Советском Союзе сделано. Я видела разные трофейные штуки. И лендлизовские тоже. Но такого я не встречала никогда…
В этот момент девушка ткнула в стекло смартфона другой рукой, проведя пальцем по экрану. И фотография сменилась. Там стояла Лена на фоне моря в очень откровенном купальнике. И санитарка удивилась еще больше.
А Ловец молчал. Внутри у него все оборвалось. Он знал, что рано или поздно это может случится. Что кто-то посторонний когда-нибудь увидит смартфон, раскроет тайну. Но попаданец надеялся, что это произойдет не так. Не в объятиях с женщиной, не в ту секунду, когда, казалось, можно было на минуту забыть, что он не отсюда…
— Клава, — пробормотал он, вставая со снега и отряхиваясь. — В то, что я сейчас скажу… Ты просто не поверишь.
Рекс, до этого бегающий в стороне, вдруг подошел и внимательно смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.
— Попробуй, удиви меня еще больше, — она встала напротив, продолжая держать смартфон в руке. — Я видела много мертвых. Я прибинтовывала кишки под пулями к распоротым животам. Я держала за руки умирающих, которые звали маму. Мне раненые много всякого рассказывали. Я, может, и не слишком образованная, но и не дура. Так что говори.
  
Ловец выдохнул. Звезды светили над головой. Холодные и чужие…
— Я не из этого времени, — сказал он просто.
Клавдия не дрогнула. Не засмеялась. Не заплакала. Только смотрела, и в этом взгляде было столько силы, что Ловец понял: она ждала чего-то подобного. Не такого, конечно, но — явно необычного.