Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)

— Клавдия — боец, — возразил Ветров, командир взвода связи, и в голосе его прозвучало уважение. — Я видел, как она раненых вытаскивала из боя. Пули свистят, осколки летят, а она ползет, волочит за собой красноармейца. Не каждая баба так сможет.
— Сможет — не сможет, — проворчал Панасюк, — а жалко все равно. Молодая, красивая. Ей бы детей рожать, а не в лесах с ранеными ползать.
  
— Она сама выбрала, — возразил Смирнов. — Ее никто не заставлял. Добровольцем пошла. И, между прочим, старший санинструктор теперь. Угрюмов лично назначил.
— Угрюмов, — Ковалев усмехнулся. — Тоже мне, благодетель. Он нас на передке как пушечное мясо использует. Только и знает: задание, задание, задание.
— А ты бы что предложил? — спросил Смирнов. — Сидеть в тылу и чаи гонять? Война идет, Ковалев. И если мы не будем воевать, кто будет? Тем более, что мы умеем воевать с умом. А многие другие почему-то не умеют.
— Я не против воевать, — ответил Ковалев. — Я против того, чтобы нас использовали, как расходный материал. Вон, сколько ребят полегло в прошлом рейде. А за что? За то, чтобы Ефремов вышел из окружения? Вышел — и что? Его армия теперь в тылу, переформировывается. Месяца три, а то и больше она воевать не будет. А мы — снова в рискованный бросок в тыл к немцам.
— Не ной, Ковалев, — одернул его Панасюк. — Наше красноармейское дело — воевать. Приказ есть приказ. Ловец нас в пекло не бросит, чтобы за нашими спинами спрятаться. Он не таков. Сам с нами идет. Впереди. И командует грамотно. Не то, что некоторые…
— Ты про кого? — спросил Смирнов, поднимая голову.
— Да про многих, — Панасюк махнул рукой. — Про генералов, которые в штабах далеко от фронта сидят и карандашами на карте стрелки рисуют. А мы потом их приказы выполняем и кровь проливаем. Но Ловец — не такой. Он с нами на равных. И в атаку первым идет, и из боя последним выходит. Я таких командиров уважаю.
— Уважать — это хорошо, — сказал Ковалев. — Но уважением сыт не будешь. Вон, его повысили и даже орден, вроде бы, дали. Тебе Смирнов, тоже хорошее повышение выписали. А остальным что?
— А тебе, Ковалев, завидно, — усмехнулся Смирнов, — ничего, тебе медаль «За отвагу» точно положена. Я сам видел, как ты в Лушихино троих фрицев из автомата снял, когда они в наш фланг заходили. Если бы не ты, нам бы пришлось туго. Да и Панасюк заслужил. А Ветров под огнем связь обеспечивал. Тоже молодец. Так что не волнуйтесь, я теперь, как заместитель командира, похлопочу о наградах.
— Ладно, — Ковалев отмахнулся, но в голосе его уже не было прежней горечи. — Не в наградах дело.
— А в чем? — спросил Панасюк.
— А в том, чтобы живыми остаться, — ответил Ковалев. — И своих ребят уберечь. Ловец это понимает. Он не лезет на рожон, он действует с умом. Потому я с ним иду и в нем уверен.
— И я, — сказал Ветров. — И мы все. Потому что он — настоящий командир, который не подведет.
Рекс, до этого лежавший неподвижно, вдруг поднял голову, навострил уши. Он понимал, что люди говорят о его хозяине, и в его собачьем сознании промелькнуло что-то похожее на гордость: «Вожака уважают. Вожак — сильный. И стая — сильная».
Смирнов, заметив движение пса, улыбнулся.
— Смотрите, Рекс нас слушает. Понимает, поди, о ком речь.
— Умная овчарка, хоть и немецкая, — сказал Панасюк. — Я таких раньше не видел. Обычно, они настолько озверелые, что лучше сразу пристрелить. А этот пес другой. Спокойный, когда боя нет. А звереет только в бою. Да и умный он очень. Вон, на минном поле дорогу показал и немецких пулеметчиков вовремя нашел. Без него мы бы в Лушихино, может, и не пробились.
— А кормить его кто будет? — спросил Ветров. — Вон, смотрит он на нас голодными глазами.
— Точно, — спохватился Панасюк. — У меня в вещмешке еще трофейная тушенка осталась. Немецкая, в банке. Поделиться, что ли?
— Давай, — кивнул Смирнов. — Пес заслужил.
Панасюк полез в вещмешок, достал гостинец. Ковалев подал штык-нож, и старшина ловко вскрыл консервную банку.
— На, Рекс, угощайся, — Панасюк вывалил тушенку на газету, расстеленную на полу.
Пес подошел, понюхал, посмотрел на людей — словно спрашивая разрешения.
— Ешь, ешь, заслужил, — сказал Ковалев. — Небось, заждался, пока мы тут языками чешем.
Рекс аккуратно взял мясо, отступил на шаг и с видимым удовольствием съел почти половину. Остаток доел, взглянул на пустую газету и снова посмотрел на людей.
— Еще просит, — усмехнулся Ветров. — У тебя, старшина, что-нибудь еще есть?
— Есть, — Панасюк порылся в вещмешке, достал краюху черного хлеба. — Делиться надо.
Он отломил половину, протянул псу. Рекс взял хлеб, съел и его, потом подошел к Панасюку и лизнул его руку.
— Вот это да! — изумился старшина. — Благодарит, умница!
— Он у нас такой, — сказал Смирнов. — Овчарка с характером. И преданная. А уж умный этот пес, как сам Ловец.
— А что Ловец? — спросил Ковалев. — Ты его, поди, давно знаешь, Смирнов. Какой он? Не по службе, а по-человечески?
Смирнов задумался. Он достал трофейную зажигалку и папиросу, потом закурил.
— Ловец — он… слишком правильный, — сказал наконец. — Не курит. Не любит, когда зря гибнут люди. Всегда думает, как сделать все с наименьшими потерями. И себя не жалеет. В бою — первый, на привале — последний. Я таких командиров мало встречал.
— А с Клавдией у него что? — неожиданно спросил Ветров, и в голосе его послышалось любопытство. — Шашни крутит?
— Не наше это дело, — одернул его Панасюк. — Любовь — дело личное. А на войне — тем более.
— Да я просто спросил, — пожал плечами Ветров. — Вижу, как он на нее смотрит. И она на него. Неспроста это.
— Может, и неспроста, — сказал Смирнов. — Но лезть в чужую душу не стоит. У каждого своя война. И своя любовь.
— А ты, Смирнов, — спросил Ковалев, — женат?
— Был, — коротко ответил Смирнов, и лицо его помрачнело. — В сорок первом под Гомелем жена и дочка пропали. У родителей жены гостили перед самой войной… Может, живы в оккупации, может, нет.
— Прости, — сказал Ковалев. — Не хотел…
— Ладно, — Смирнов махнул рукой. — Война есть война. Главное — дело делать.
Рекс, доевший уже и хлеб, подошел к Смирнову, положил голову ему на колено. Смирнов погладил пса по жесткой шерсти.
— И ты, брат, навоевался? — спросил он. — Тоже отдыхать уже хочешь?
Пес вильнул хвостом, но не двинулся с места. Он чувствовал, что люди говорят о серьезных вещах, и хотел быть рядом.
— А что за новое задание? — спросил Панасюк, возвращаясь к теме. — Ловец, вроде, сказал — куда-то под Юхнов пойдем. Опять к немцам в тыл.
— Похоже на то, — кивнул Смирнов. — Там сейчас десантники Казанкина действуют. Пробивались навстречу своим, пока мы армию Ефремова выводили. Но не пробились. С тех пор связь с ними потеряна. Надо их найти, помочь, скоординировать действия.
— Но мы-то чем поможем? — спросил Ветров. — Нас всего ничего. Меньше роты. А там — целая десантная бригада.
— Не в количестве дело, — сказал Ковалев. — В умении. Мы можем пройти там, где обычная рота не пройдет. Умеем просачиваться незамеченными и бить там, где немцы не ждут.
— Это верно, — согласился Смирнов. — Ловец нас научил никогда не ломиться в лоб, а обходить вражескую оборону. Не стрелять зря, а бить наверняка.
— Он вообще много чему научил, — добавил Панасюк. — Я до него и не знал, что можно так воевать. С умом. С расчетом. А не нахрапом.
— Ловец появился, словно из неоткуда. Назвался парашютистом. Да только самолета там никто не видел. И парашюта у него не было. Зато были при нем приборы необычные… — вдруг проговорился Ветров, но не договорил, осекся, поняв, что сболтнул лишнее. И в комнате повисла тишина.
  
— Что? — переспросил Панасюк.
— Ничего, — спохватился Ветров. — Это я так. К слову пришлось.
— Ты чего-то не договариваешь, — прищурился Ковалев. — Откуда он, по-твоему?
— Оттуда же, откуда я и Ветров, — вмешался Смирнов, зло зыркнув глазами на Ветрова. — Из НКВД. Угрюмов Ловца к нам прислал на подмогу, когда деревню Иваники и высоту рядом с ней нужно было удержать. А легенда про парашютиста была у него для конспирации. Наш Епифанов тогда только что с другого секретного задания вернулся…