Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ)
Подошел Смирнов. Его маскхалат был прожжен в нескольких местах искрами от пожарища. На щеке — свежая ссадина, но в глазах светилась спокойная, усталая удовлетворенность.
— Товарищ капитан, — сказал он. — Я подсчитал последние потери. Восемь человек из отряда мы не досчитались в бою за Лушихино. Еще одиннадцать десантников ранены. Хотя Панасюк говорит, что это меньше, чем он ожидал.
— Меньше, — кивнул Ловец. — Могло быть и хуже. Как остальные наши люди?
Смирнов усмехнулся, кивнув в сторону, где десантники, скинув лыжи, сделали привал в развалинах каких-то деревенских сараев среди дров и опрокинутых поленниц на окраине деревушки. В утреннем морозном мареве начала марта со снегом и туманной дымкой кто-то чистил оружие, кто-то с жадностью пил чай из трофейных термосов, а кто-то и просто дремал, привалившись к остаткам деревянных стен. Глядя в ту сторону, Смирнов ответил:
— Держатся. Но говорят, что передышка сейчас в самый раз. Все измотались после ночного марша и боя. Сейчас сидят, друг другу рассказывают про Рекса.
— Про Рекса? — Ловец удивленно приподнял бровь.
— А то! — голос Смирнова стал громче, в нем послышались нотки неподдельного восхищения. — Бойцы байки травят. Как он нам на минном поле дорогу показал, как пулеметчиков немецких нашел. Кто-то уже кличку ему придумал — «Десантный пес». Панасюк вон, говорит, что, если бы не Рекс, немецкие пулеметчики запросто могли бы скосить половину группы еще на подходе. Теперь Панасюк к собаке с почтением, как к равному.
Ловец посмотрел на пса. Рекс, услышав свое имя, приподнял одно ухо, но даже не тронулся с места, лишь преданно заглянул хозяину в глаза. Его мысли, почему-то теперь понятные Ловцу, если он пристально смотрел на овчарку, были спокойными: «Вожак доволен. Стая в безопасности. Можно отдохнуть».
— Слышишь, Рекс? — тихо сказал Ловец. — Ты теперь еще и при должности. «Десантный пес» — неплохо звучит.
Пес слабо вильнул хвостом и взглянул преданными глазами. Эта простая благодарность от уставшего животного сказала Ловцу больше, чем любые слова.
Смирнов присел на корточки, погладил пса, потом спросил у Ловца:
— А что дальше? После того, как выведем всю эту армию?
— Дальше? — Ловец усмехнулся. — Будет еще много крови. Пойми, Володя, эта война только начинается.
Смирнов вздохнул, проговорил:
— Да я не о том. Просто подумал, после того, как вышли из окружения, может, передых дадут? В тыл, может, отправят…
— Не дадут нам с тобой передохнуть, — жестко сказал Ловец. — И не жди. Нас там, за линией фронта, уже ждут новые дела. Отправят обратно, как пить дать.
Попаданец не стал говорить Смирнову о том, что знает из своей, другой, прежней жизни. Не стал говорить о Ржевской мясорубке, которую долго не могли сломать, и которая длилась в прошлый раз еще около года. О сотнях тысяч погибших в ней. О том, что 33-я армия, которую они сейчас выводили, спаслась чудесным образом, благодаря его знаниям попаданца, а вот 29-й армии, попавшей в эту самую мясорубку в Мончаловском лесу на другом конце Ржевско-Вяземского выступа, он помочь не смог…
* * *Георгий Константинович Жуков стоял у высокого окна в приемной, глядя на заснеженную Москву, но словно бы и не видел ее, потому что задумался. Он сжимал в руке папку с донесениями — теми самыми, что должны были обрадовать Сталина. План Угрюмова, этот рискованный и нетривиальный маршрут прорыва 33-й армии через Лушихино на Воскресенск, сработал. Сработал, черт возьми!
Жуков помнил каждую минуту прошлого разговора с генсеком. Он в тот раз пришел к Верховному с картой, на которой тонкая красная стрела пронзала оборону немцев не там, где ее ждали, а в слабом стыке 189-й пехотной и 20-й танковой дивизий. Сталин тогда, оторвавшись от своей любимой трубки, долго и молча смотрел на эту стрелу. В кабинете повисла напряженная тишина.
— Вы уверены, товарищ Жуков? — спросил Сталин наконец, и голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая опасная сила, которую Жуков знал не понаслышке. — Не Темкино, где мы планировали прорыв несколько дней назад, а это Лушихино? Я понимаю доводы начальника контрразведки Западного фронта. Но отвечаете за операцию лично вы…
Жуков выдержал взгляд генсенка. Он ответил:
— Да, товарищ Сталин. Ответственность беру на себя. Данные, которые у нас есть, свидетельствуют: под Темкино немцы подготовили огневой мешок. Туда они стягивают 19-ю танковую дивизию. А здесь, — он провел пальцем по карте, — у противника ослабленные позиции. Внезапность может стать нашим главным козырем.
Сталин тогда медленно прошелся по кабинету, постукивая мундштуком по столу. Взгляд его снова упал на карту.
— Хорошо, — сказал он, не отрываясь от карты. — Действуйте. Но помните, товарищ Жуков: за Ефремова и его людей спрошу с вас лично.
Жуков вышел в тот раз из кабинета с тяжелым сердцем. Он не любил неопределенности. Но теперь, глядя на последние донесения, Жуков впервые за много дней почувствовал облегчение. Там черным по белому было написано о прорыве: об освобождении Прудков и Абрамово; о создании плацдарма за Угрой; о том, как этот капитан Епифанов со своими десантниками выиграл время для выхода основных сил, захватив немецкую батарею; о прорыве десантников в Лушихино и навстречу им — резервных бригад из Вознесенска.
И теперь ему снова предстояло докладывать Верховному. Наконец Поскребышев пригласил:
— Георгий Константинович, товарищ Сталин просит вас зайти.
Жуков выпрямился, одернул китель и вошел в кабинет. Генсек стоял у своей большой карты, висевшей на стене. Он даже не обернулся, но Жуков чувствовал его внимание.
— Я ознакомился с вашими донесениями, — произнес Сталин, все-таки немного повернув голову в сторону посетителя. Голос его был спокоен, но в глазах Жуков прочел не только удовлетворение, но что-то еще, какую-то скрытую озабоченность. — Тридцать третья армия прорвалась. Ефремов выходит. Этот ваш Угрюмов оказался прав. Коридор пробили.
Он сделал паузу, подошел к столу, взял трубку, но не раскурил, а повертел в пальцах.
— Мне доложили и о том, что в штабе Ефремова нашли предателей. Начальник связи… — Сталин посмотрел на Жукова. — Значит, немцы знали наш первоначальный план? Знали, что мы поведем армию на прорыв к Темкино?
— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Допросы арестованных и оперативная информация майора госбезопасности Угрюмова это подтверждают.
Сталин медленно кивнул. Он задумался, и тишина в кабинете сгустилась. Наконец он проговорил:
— Немцы хотели устроить нам еще одно поражение, разгром армии Ефремова. Но мы их перехитрили. В этот раз, — он посмотрел на Жукова в упор, — Ефремов проявил стойкость. Он не бросил армию, вывел ее. А этот капитан, которого послал Угрюмов, он тоже из НКВД?
— Так точно, товарищ Сталин. Начальник контрразведки фронта характеризует его, как исключительно подготовленного и инициативного. Действовал в глубоком тылу, собрал разрозненные группы десантников, наладил взаимодействие с партизанами и с кавалеристами Белова, потом вышел на Ефремова и обеспечил прорыв.
Сталин снова прошелся по кабинету. Он подошел к портрету Ленина, висевшему на стене, и остановился, задумавшись.
— «Воевать не числом, а умением», — тихо, словно вспоминая что-то, проговорил он. — Так говорил Суворов. Это правильно. Товарищ Ленин одобрял такой подход… И этот ваш капитан, кажется, знает толк в военном деле.
Он резко повернулся к Жукову, сказал уже другим тоном, более возбужденно:
— Товарищ Жуков! Вы говорили о «слабости» немцев на стыке дивизий. Эта слабость была выявлена вовремя. Но в следующий раз они могут быть хитрее. Армию Ефремова мы спасли. Это маленькая победа. Но Ржевско-Вяземский выступ остается! Немцы сидят там прочно, как клещи. Это их плацдарм для удара на Москву. Его нужно ликвидировать. И нужны новые люди, новые командиры, которые умеют воевать не числом, а как этот капитан. Подскажите, как его фамилия?