Пиксельный сок (ЛП)
Кинси смяла бумажный стаканчик в комок.
— Ну, он на свободе. И он что-то ищет.
Мы снова погрузились в молчание. Один из полицейских, напарник Кинси, встал и сорвал растяжку «С Новым годом!». Я пошёл в мужскую уборную, умылся, уставился на своё отражение в разбитом зеркале, потёр затылок. Кто-то стоял позади меня, тёмный силуэт в одной из открытых кабинок.
Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: обе мои руки всё ещё лежат на кранах. Мою шею всё ещё касались.
Близко.
Я обернулся: тень повернулась вместе со мной.
* * *Полицейская машина, американские горки, улицы, увитые танцорами, блестящие от блевоты, целующиеся пары. Кинси рядом, держит меня. Я с закрытыми глазами, со стиснутыми кулаками, в холодном поту. Внутри — горячий, от самого сильного чувства, что я когда-либо испытывал. Это был он, это был Дагг, но сильнее, мощнее, как-то темнее, больше в контроле. Совершающий желание. Вывернутый наизнанку — не желающий совершения, но совершающий желание.
Совершающий желание.
Близко. Это было близко к участку.
Вспышки фонарей, громкая музыка, все часы Манчестера тикают, тикают. Двадцать пять минут двенадцатого. Сигналим, разгоняя толпу, что ничего не ведает о тьме, таящейся внутри них, выжидающей, прячущейся, крадущейся среди моментов, смеха, вспышек фотовспышек и пьяных загулов.
У меня в голове карта города, по которой ползёт чёрное пятно, петляя и извиваясь по улицам. Волосы дыбом. А Кинси передаёт по рации наши постоянно меняющиеся координаты. Оно было сильным, это чёрное зеркало в моей голове, будто Дагг тоже вещал, звал меня, сопротивлялся. SOS. Сигнал бедствия. Найди меня, помоги мне, верни меня. Останови меня.
Останови меня.
Совершающего желание.
Где-то изогнутая тень, почти потерянное, угасающее чувство, пока я не направлял водителя, и тень не сгущалась вновь, покалывая, как осколки стекла, обретая резкость, ослепительно-резкую фокусировку в голове.
— Здесь!
Полицейская машина, американские горки — мёртвая остановка, двигатель задыхается, визг шин. Выдох, наконец. Оседает пыль, мелкий дождь, треск рации. Я выбегаю из машины. Я, Кинси, копы, другие копы. Уже не думаю, просто следую. Слушаю. Дагг, зовёт, зовёт… но людей так много. Берега реки Ирвелла. Тропинка запружена, с другого берега доносится чёткий звук духового оркестра.
На часах 11:47.
Бегу, отталкиваю людей. Копы позади меня, некоторые уже впереди, расчищая путь, оттесняя людей. Хорошо. Чистый забег. Лодки на реке, веселятся. Рейв-музыка, смешивается. Но где, где теперь? Мужчина и женщина, в отчаянии, кричат.
— Дуглас! Малыш Дуглас? Где ты? — Женщина вопит, а затем рыдает, увидев полицию, столько полиции. — Ради Бога…
Всё это — смазанно, пока…
Тень, густая, чёрная. Не покидай меня! Найди меня! Толпа редеет, исчезает. Забор, сломанный. Заболоченная земля позади каких-то магазинов, недостроенных магазинов, не помню. Кинси рядом, пистолет наготове, дыхание резкое. Пролезаем, волосы цепляются за колючую проволоку. Фигуры впереди. Две. Мужчина, мальчик. Мальчик на земле, одежда порвана, Боже, пожалуйста… мужчина что-то лихорадочно ищет возле мусорных баков, в отчаянии, он просто выл. Приближаемся. Кинси проверяет мальчика. Жив, цел. Она встаёт, плотнее сжимая пистолет, направленный на мужчину в тени.
— Брейкхарт!
Он поднимается из темноты, оборачивается, шокированный. Нет, испуганный. Нет, пустой. Пустая оболочка. Его лицо, его глаза, широко раскрытые, за ними — ничего. Одинокий. Он движется вперёд, медленно, бой курантов с площади Альберт и над рекой, и радостные крики в воздухе, вспышки фейерверков, взрывы. Лицо Брейкхарта мерцает, кричаще-оранжевое и жёлтое, пока он спотыкается в грязи, под дождём:
— Не могу найти его… потерял… не могу найти… прошу…
Копы тут же набрасываются на него, но я уже шёл к мусорным бакам. Движение там, шуршание бумаги, полиэтилена. Клочок мусорного мешка. Треск. Ближе, тень темнеет. Где-то… два отблеска из-под груды хлама; два тёмных, фиолетовых глаза. Как драгоценные камни были они, и яркие от страха.
— Дагг? — сказал я мягко, чтобы не…
Фигура движется, сначала медленно, а затем вырывается из укрытия, бежит ко мне. Я раскрываю объятия, широко, чтобы принять. Голос позади:
— Не надо! Не стреляйте! — голос Кинси, но затем выстрел, тяжёлый грохот, жжение. Жжение внутри меня, боль, когда тень дёргается назад, вбитая глубоко в металлический бок бака.
— Пригвоздили его! — голос копа, мужской, дрожит от шока.
Он сползает на землю. Я медленно подхожу к нему, почти не дыша. Кинси рядом:
— Картер, я пыталась остановить его… Господи!
Я опускаюсь на колени, глажу его по голове, его маленькое, изломанное, бесформенное тельце. Глаза открыты, но едва-едва.
— Ты сделал это, Дагг, — говорю я. — Ты остановил его.
Глаза, прекрасные, как парные самоцветы, медленно закрываются.
И тень внутри меня светлеет, светлеет до облака аромата, которое уплывает прочь, наконец, в никуда.
ЗОВ СТРАННОСТИ
Псу Джей-Лупу нужна хорошая чистка головы. Голодные черви ползают внутри черепа, отчего разум чешется. И без того тяжело на улицах Манчестера, когда сходишь с ума от зуда. И без того тяжело, когда его Госпожа торгует копиями «Большого Печенья» и всё твердит: «Что с тобой нынче, Джей-Луп? Ты должен выглядеть милым и безропотным, а не бешеным и тупым!». Ещё хуже, что хороший Свисток не работает — все те черви до него добрались. Свисток — это умный костяной билет в межносы. Госпожа пичкает твою челюсть Свистком. И тогда ты можешь говорить с ней через межносы. Тяжело потерять эту связь, но хуже всего то, что музыка Джей-Лупа начала идти наперекосяк.
Джей-Луп — робопёс-диджей в «Воющем клубе», впаривающий свежие Догга-треки в коллективную башку разномастной стае на танцполе. В ту ночь вся стайная сеть едва не рухнула, когда Джей-Луп из-за вторжения червей пропустил бит в своём мозгу. Денежный хозяин «Воющего» орал на диджея за этот прокол.
Рысью домой, к утешению Госпожи.
— Что с тобой, любимец? — Мягкие руки Госпожи гладят его по шерсти. Джей-Лупу удаётся выдать через межнос лишь самую суть.
— У меня черви, Госпожа. — Он надеется, что эти рваные рычания складываются во что-то осмысленное.
— О, мой бедный пёсик!
Наночерви — страх каждой доброй госпожи; кудрявый захватчик, из-за которого робопёс хочет сорваться с поводка, поддаться позыву бежать в странность.
— О, мой беднейший пёсик! — Госпожа дёргает за поводок, что связывает их любовь. — Пожалуйста, не покидай меня!
Но Джей-Луп больше не понимает слов, только ласкающие руки. Возникает насущная нужда постирать мозги. Беда в том, что Джей-Луп никогда раньше не чистил голову. Сама идея страшит, потому что его верчения в «Воющем клубе» — лишь левая прибавка к деньгам. По мнению Властей, Джей-Луп — просто безработный пёс, привязанный напрямую к Базовому Костяному Пособию. Хорошо известно, что Власти делают очень дешёвую чистку головы для базовых костяников. А эта стирка подразумевает потерю твоего робомозга в волновом питомнике, пока чистильщики собирают новую версию. Стайные слухи твердят, как некоторые псы умирают в процессе, в момент потери своего пути. Страшная потеря пути для уличного закалённого робопса.
— Лупи, не будь же ты ссыкливым щенком, — рычит на него Принцесса Ликети. Она — стройная робосука из «Воющего клуба». — Мы, собачье братство, держимся вместе, ты понял?
Понял отлично, потому что связь пёс-к-псу — его единственный межнос с тех пор, как черви объявились. И два дня спустя Пёс Джей-Луп фланирует из здания Ратуши, вполне довольный на конце поводка Госпожи, со свежевыстиранным мозгом в голове. Ни червей, ни чего-либо ещё. Джей-Луп чувствует себя по-собачьи в потоке! Они вдвоём разбивают уличный лагерь, Джей-Луп принимает идеальную позу попрошайки: передние лапы грациозно скрещены, тоскливый взгляд в росистых глазах, шерсть взъерошена против манчестерского дождя. Госпожа начинает свою меланхоличную песнь: