Пиксельный сок (ЛП)
Инцидент: преступная рекламная кампания;
Место: Доллберг, павильон 1572, участок 10;
Продукт: неизвестная трансляция;
Источник: неизвестный;
Диапазон: неизвестный;
Общественная Реакция: 15 оцепенели, 9 под угрозой;
Код: ТКП.
— Ты только посмотри! — захлёбывался Гамболл. — У нас тут уголовщина под кодом ТКП. Я же говорил тебе, что дело верняковое. Премиальные не за горами!
Мы уже были в торговом центре, рулили мимо шестого и седьмого участка. Код ТКП на сленге копов значил: Требует Крайней Предосторожности. В статистике было очень много неизвестного, и всё, о чём я могла думать…
— Что с тобой такое, Малдун? Тебе что, не нужны премиальные?
До меня дошло, что Гамболл говорил о чём-то всё это время:
— Что?
— Господи, да ты сегодня сама не своя, детка. — он вынул жвачку изо рта и начал её мять, рулил он теперь только одной рукой.
— Просто доставь нас туда, Гам. И не называй меня «детка».
— Извините, мэм. Офицер Малдун. Джанет, радость моя.
— Ты…
— О, я понял… Паркер тоже получил код ТКП, да? В том деле с лестницей. Но это не значит, что у нас тот же случай.
— Я хочу, чтобы всё прошло гладко, Гамболл. Понял? Чтобы ты был всё время в маске и никуда не ходил без моего разрешения.
— Так точно. Слушай, я слышал, что с Паркером всё было плохо. Кое-кто из парней говорил об этом. И ты была с ним, да? Что там произошло? На самом деле, я имею в виду.
— Да заткнись уже, твою мать!
— Ясно. Больное место. Конечно.
Мы выехали на 10-й участок и теперь поворачивали в 29-й ряд, где находился павильон Доллберг. Возле магазина уже стоял ещё один инфо-фургон, и вокруг него топталась куча копов. Выглядели они нервными. Мы с трудом припарковались, и когда я вылезла из машины, то увидела главного инспектора Брендел, восседающую в том другом фургоне. Конечно, она была в рассеивающей маске, но я всегда могла узнать её по одному лишь силуэту — в патруле настолько жирных больше нет и никогда не было, для них есть сидячая работа. Она подозвала меня, я поздоровалась, она тоже. Потом она попросила меня сесть в фургон рядом с ней. И затем Брендел наклонилась ко мне так близко, что наши маски почти соприкасались.
— Офицер Малдун, — заявила она. — Вы мне тут не нужны.
— Но…
— Очень мало времени прошло. Это плохое дело. Мы не можем облажаться снова, я не могу этого позволить.
— Это то самое? Лестница?
— Неважно, что это. Офицер Дрейн со всем справится.
Дрейн — большой парень с туго затянутым ремнём на поясе. Он смотрел на меня и глупо улыбался. Трудно было отличить его от всех тех застывших в танце механических кукол, которые стояли в витрине магазина.
— Ни за что! Это моё. Паркер, он…
— Вы свободны. Спасибо, это всё.
— Я знакома с этим делом. А кто ещё? Я могу справиться с этим, Дрейн — нет. Он не знает. Оно что-то делает с тобой, заставляет…
— Джанет… пожалуйста.
Ну вот, приехали. Когда Брендел начинала называть кого-то по имени, это не сулило ничего хорошего. Такое неофициальное обращение значило, что вы будете отстранены на неопределённое время, если не отступитесь.
— Да, мэм. Конечно. Прошу извинить меня, что я говорила так необдуманно.
— Извинения приняты. Вы переутомились, безусловно. И к тому же, это стало очень личным. А вы знаете, как это мешает работе.
— Да, мэм, — отвечала я, но внимание моё было уже сосредоточено на другом. Дрейн. Он и его команда собирались входить в магазин Доллберг.
— Никогда слишком не сближайтесь, Малдун. Это я говорю вам, как женщина женщине. Коллеги нужны не для любви. Понимаете? Уверена, что понимаете.
— Да.
Я вернулась назад к фургону, где Гамболл уплетал что-то за обе щёки.
— Мы вне игры, Гам, — сообщила я ему.
— Что? Чёрт, это наш вызов. Наш ТКП-вызов.
— Пошли к Бинни, проверим заражённых бомжей.
— Иди сама. Я остаюсь.
— Останешься, Гамболл… и это будет твоей последней работой.
— Мэм.
Мы забрались назад в фургон. Некоторое время Гамболл без всякого энтузиазма вёл машину, но на первом повороте я приказала ему остановиться.
— Ладно, будем наблюдать отсюда.
— Да? А что там? — он снимал маску.
— Нет. Оставь её.
Понимаете, у меня было плохое предчувствие, я знала, что Брендел не владеет ситуацией. Когда мы зашли за угол, я уже слышала крики и вопли, доносившиеся из магазина, и я видела весь тот хаос, в который угодили инфо-копы. Брендел пыталась выбраться из фургона, и даже отсюда, из конца ряда, я видела выражение её лица, её страх…
— Господи! Что за…
Это был голос Гамболла. Клянусь, он даже вынул жвачку изо рта, чтобы сказать это. Но что я могла сделать? Он был готов ринуться туда, помочь, но я запретила. Я хотела сказать ему, как всё плохо и безнадёжно на самом деле. И если бы хоть кто-нибудь меня изредка слушал, может и жизнь была бы лучше, легче и более продолжительной. На меня опять навалилось то состояние отдалённости от мира, накрыло меня холодной тенью.
* * *Позже мы с Гамболлом зашли в «Море Рыбы у Бинни». Думаю, мы оба пытались скрыть наше отчаяние, с головой погрузившись в работу. В первую очередь, мы навестили самого мистера Бинни, зачитали ему обычный протокол о трансляции нелегальных реклам, конфисковали его транслятор и влепили ему очередной штраф, уже седьмой за этот год. Потом мы нашли того мальчика-бомжа. Это было легко: он со своими друзьями поглощал тарелку за тарелкой этих ароматных креветок. Я сделала ему спойлер-укол, который полагался ему по закону, и, конечно же, как только вещество растеклось по его венам, несколько секунд он нечеловечески блевал. Та девочка-бродяжка, которая не сводила взгляда с моего спойлера, тоже была здесь. Это было странно, потому что обычно бомжи и бродяги держатся отдельно, и к тому же, она не ела, а значит, не видела ту рекламу. Она опять уставилась на меня, на мою униформу, на поднятую рассеивающую маску, на моё оружие, особенно на моё оружие.
Тем временем Гамболл сам присосался к порции или двум креветок:
— Наверное, я взглянул мельком. Неважно. Я всё равно голодный.
— Нет, не голодный, Гам, — разозлилась я. — Я же говорила тебе быть всё время в маске.
Сама я не ела, я всё ещё не могла отойти от инцидента в Доллберге. Но мы сели вместе, и я наблюдала, как Гамболл с усердием поглощает свою еду. Жвачку он приклеил к столу позади себя, оставил на потом. В этот раз она была тошнотворно-зелёного цвета, цвета зловещей луны. И в перерывах между набиванием рта мой напарник трещал без умолку, брызгая слюной:
— А как же Дрейн, а? Слава богу, мы не пошли туда. Слушай, я должен сказать тебе спасибо за это. Господи! Что же случилось с ним? С Дрейном, я имею в виду. То же, что с Паркером?
Я пожала плечами, пытаясь сохранять самообладание. Честное слово, я просто хотела домучить эту смену и поспать.
— Ты была близка с ним, да? С Паркером, я имею в виду. Так мне сказали ребята. Я имею в виду, вы были больше чем друзья, да?
— Нет.
— Нет? Но я думал…
— Слушай, Гам. Заткнись, хорошо? Ешь свои креветки.
— Я и ем. Отличные креветки, кстати. Так что случилось?
— В смысле?
— Ну знаешь, с тобой и с Паркером, и этой… как оно? Этой лестницей-рекламой. Я имею в виду, что в ней, блядь, такого ужасного?
— Ты читал отчёты.
— Ту официальную хрень? И в глаза не видел. Мне нужна правда, Малдун. Разве я не заслуживаю этого? Никто не хотел занять место Паркера, понимаешь? Ты на плохом счету.
— Думаешь, мне не всё равно?
— Да я, блядь, знаю, что тебе всё равно. Разве не потому ты мне нравишься?
* * *Конечно, я рассказала ему не всё. Самую худшую часть я утаила. Но я была честной, я старалась быть сдержанной и лаконичной, потому что, подавая всё так, будто бы это случилось с кем-то другим, я была немного спокойнее. Мы вдвойне экономим время, если хватаем рекламу до того, как она успела на кого-то повлиять, особенно это касается смертельных реклам. Обычно мы не успеваем спасти первых жертв. Мы просто чистильщики, на самом деле; мы вступаем в игру уже после плохой трансляции и чистим её для безопасности других налогоплательщиков. Задания под кодом ТКП появились недавно, и трансляция, которую мы называем «Лестница», была для меня первой. Для Паркера — последней.