Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

– Ты меня знаешь, Дарвин. Ты же легко читаешь в душах людей. Да, я пришел с посланием, но, увидев вас всех, я склоняюсь к мысли, что пришел слишком поздно. Вряд ли мое послание вам поможет.
– Тем не менее, мы хотели бы его услышать, – сказал Эскевар, – а потом уж будем думать, насколько оно ценно. Ради него ты оставил свое место в храме, это совсем не мелочь, но об этом можно поговорить и позже. Итак, что ты хотел нам сообщить?
  
Бьоркис поклонился собравшимся, Дарвин поднял свое кресло и усадил в него жреца, а сам пошел добывать себе другое. Усевшись, Бьоркис сложил руки на столе и начал.
– Мои лорды, на своем посту Верховного жреца я много работал, изучая судьбы людей и народов и причины, воздействующие на них. И понял, что вера должна именно так служить человеку.
Когда появляется предзнаменование, его изучают самым тщательным образом, чтобы определить его значение и последствия. Я хочу, чтобы вы поняли вот что. Мы наблюдали явление, которого не было раньше. По крайней мере, в наше время. Мы следили за звездой, известной вам под именем Волчьей Звезды. Долгое время она вела себя как обычно, но с некоторых пор начала расти и расти быстро. Ее свечение менялось. Никто не обращал на это внимания хотя бы потому, что никто не следил за ней так же внимательно, как я.
– Это та звезда, о которой ты говорил, не так ли? – спросил Эскевар у Мирмиора. Перебежчик кивнул в знак согласия.
– Я вижу, ты тоже следил за ней. – Он кивнул Мирмиору. – Тогда мне не нужно рассказывать тебе, насколько это важно. Я просмотрел записи храма. Они ведутся больше тысячи лет. – Бьоркис улыбнулся и поклонился Квентину. – После того, как ты зашел ко мне, я и проверил архивы. Твой интерес к Волчьей Звезде только подтвердил, что мое внимание к ней не напрасно.
– Насколько я помню, ты уже тогда давал очень мрачные прогнозы, – вспомнил Квентин. – Ты говорил, что она предвещает зло, и большое зло.
– Так оно и было. Теперь я знаю, что был прав. Священные записи храма показывают, что такой знак появлялся и раньше. Звезда меняла силу свечения дважды за много веков. Старые записи трудно читать, значение многих слов теперь неясно, но можно с уверенностью сказать, что такие предзнаменования неизменно предвещали катастрофу для человечества.
– Конец века! – кивнул Дарвин.
– Да, конец века, – согласился Бьоркис, – «В хаосе и смерти придет Разрушение, которого не дано пережить ни человеку, ни зверю. Народы будут сметены, королевства падут и никогда не возродятся. Лицо земли навсегда изменится. Целые континенты уйдут под воду, звезды поменяют пути на небе, все, что было, изменится в могучем реве стихий. Рекам гореть, а земле рушиться. Таков конец века, и он близок».
В памяти Квентина четко возник полуночный разговор в комнате Дарвина, когда они с Толи впервые прибыли в Аскелон. Теперь он слышал будто продолжение того разговора, даром что в нем участвовали Ронсар, Тейдо, и Эскевар, но Квентин не обращал на них внимания. Их голоса все отдалялись, пока не стихли совсем. Ему казалось, что он видит сон наяву.
Перед ним простирался темный безграничный горизонт, тьма нависала и бурлила, как голодный зверь, поджидающий добычу. Квентин увидел маленькую фигурку человека, с трудом взбирающуюся по скалистому склону. В конце пути человека ждала вершина холма. Присмотревшись, он понял, что видит рыцаря в доспехах, сияющих холодным огнем, словно они сделанные из цельного алмаза; при нем был щит. От него исходило призрачное сияние, рассеивающее мрак. Рыцарь встал лицом к нависшей тьме и обнажил меч. Клинок вспыхнул белым огнем. Тьма отступила. Рыцарь могучим взмахом швырнул меч в воздух, и клинок закружился, выбрасывая языки пламени, заполнившие небо. Зычный голос эхом раскатился над миром:
– Мечу гореть, тьме умирать! Побежденная, да сгинет она на крыльях сокола!
Разговор за столом прекратился. Все смотрели на Квентина, а он, оказывается, стоял, раскачиваясь и моргая, будто пробуждаясь от сна. Удивление на лицах сидящих дало понять Квентину, что он не только слышал эти слова; он произнес их вслух перед всеми присутствующими. Голос, эхом отдававшийся в его ушах, был его собственным.
– Что он сказал? – прошептал кто-то в тишине, наступившей в зале.
– Я... извините, добрые сэры, – запинаясь, пробормотал Квентин. Толи смотрел на него, прищурившись.
– Где ты это слышал? – Дарвин вскочил и теперь выжидающе смотрел на Квентина.
– Не знаю, сэр, я только что это услышал... во сне. Кажется, я задремал, пока вы говорили. Я даже не знаю, с чего бы...
– Зато я знаю! – выкрикнул Бьоркис. «Это из Хроник Северных королей».
– Верно. Пророчество Короля-Жреца. – Дарвин стоял над Квентином, глядя на него сверху вниз с таким выражением, которого Квентин у него никогда не видел. Он неловко заерзал в своем кресле, чувствуя себя довольно глупо.
– Скажи мне, что ты никогда нигде этого не читал и не слышал, и я тебе поверю.
– Я правду говорю, Дарвин. Никогда не читал и не слышал. Я понятия не имею, откуда они взялись.
– Возможно, ты слышал их в Декре, – предположил Дарвин. – Но тогда бы ты запомнил.
– О чем вы говорите? – изумленно спросил Эскевар.
Тейдо и Ронсар просто непонимающе смотрели на Квентина; Мирмиор рассеянно поглаживал бороду.
– Мой господин, это чудо! Вот уж могущественный знак! – Бьоркис прикрыл глаза и начал покачиваться в такт тому, что говорил. Голос старого жреца наполнил комнату, когда в нем зазвучали слова древнего пророчества.
– «Звезды будут смотреть на деяния людей. На небесах мы увидим знаки и чудеса. Древние города строили гиганты, мы не умеем так искусно работать с камнем.
Ветер – самый быстрый посланник. Облака вечно летят по небу. Гром заговорит могучим голосом; храмы содрогнутся. Священная скала расколется. Копье, ударяя о щит, возвестит войну. Орел взлетит на крыльях силы, его потомство будут чтить люди. Воин явит образец мужества. Кольцо с драгоценным камнем увидит далеко.
Добрый человек в своей стране свершит славные дела. Змея в гнезде да будет убита. Рыцарская доблесть крепче железа; имя рыцаря воспоют в легендах. Волк в лесу трусливо подожмет хвост. Лесной Кабан смело обнажит клыки.
Королю – трон. Жрецу – корона.
Мечу гореть, тьме умирать! Побежденная, да сгинет она на крыльях сокола!
Древний Дракон под холмом явит бесстрашие.
Боги будут низвержены с высот; как бы не ярились они. Всевышний больше не потерпит их. Призовет Он слугу из храма, да будут пути его высоки!»
Глава двадцать девятая
Эсме и Брия встретили их у дверей малого Совета. Квентин улыбнулся, хотя улыбаться ему совсем не хотелось. Молодые женщины сблизились настолько, что их теперь повсюду видели вместе, и Квентину было приятно думать, что, хотя они очень непохожи друг на друга, у них все-таки много общего. Особенно, когда дело касалось вопросов государственной власти. Одно слово – принцессы.
Выйдя из зала, Квентин не сказал ни слова. Голова кружилась, он не представлял, что может сказать. Видение и пророчество изрядно напугали его, заставляя думать, что отныне он не может доверять даже себе. Ну в самом деле – разве это нормально, заснуть на Совете? Толи отвел их на кухню, там, по крайней мере, можно было посидеть спокойно и погрызть яблоки.
Через некоторое время к Квентину вернулось хорошее настроение, и он смог рассказать о том, что произошло: о разговорах за столом, о своем сне, и о пророчестве, которое он произнес, сам того не понимая, и о том, как это всех взволновало.
  
Эсме рассказала о своей встрече с дочерью Орфея, и о пророчестве, сообщенной ей ведьмой в обмен на еду. Эсме хорошо помнила пророчество, и Квентин поразился тем, насколько схоже оно с тем, что он получил сегодня.
Они поговорили о мече власти, способном победить захватчиков, а потом долго молчали, не желая разрушать чары, витавшие над их маленькой компанией.
Квентин рад был помолчать. Он думал. Перебирал слова, оценивал, как они скользят в его сознании. Его видение, данное в храме Арига в Декре, казалось, теперь обретало вещественность, увлекая его за собой. То, прежнее видение он долго хранил на сердце. Отчасти он стремился к тому, что ему показали. Медленно приходило понимание: если он этого не сделает, то никогда не узнает истинного мира. Другая часть его хотела отвернуться от обещанной жестокой славы. И Квентин разрывался между двумя этими стремлениями.