Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

  
Стивен Р. Лоухед
 
Король-Драконов
 
Глава первая
Нетронутый свежий снег чуть серебрился под рассветным небом. Ворон с высоты осматривал безмолвный пейзаж, черные крылья легко резали холодный, разреженный воздух. Редкое карканье изредка нарушало тишину. Земля спала, как и все в середине зимы. Спали медведи в берлогах, лисы, зайцы, белки спали в теплых норах и гнездах. Коровы и лошади дремали в стойлах, неторопливо пережевывая первую утреннюю порцию корма. Из грубых труб хижин в безветренное небо поднимались дымы. Горели очаги, в которых всю ночь поддерживали огонь. Деревня прижималась в предутреннем сне к могучим стенам замка Аскелон, к своему защитнику, будто жена к молодому мужу. Нигде не было заметно ни единого движения. Лишь ворон кружил и кружил в быстро светлеющем поднебесье.
  
Квентин дрожал крупной дрожью в своей келье. Как он не сворачивался клубком под тонким шерстяным одеялом, ночной холод пробирал до костей. Заснуть не удавалось – он слишком замерз долгой ночью, и даже теперь, утром, когда свет угрюмого неба просачивался через узкое окошко под потолком, легче не становилось. Мрак отступил, позволяя различить смутные очертания скудной обстановки жилища. Рядом с соломенным тюфяком стоял крепкий дубовый табурет – бесхитростное произведение местного столяра, в паре к нему у стены напротив тюфяка стоял стол. На нем лежали немногочисленные личные вещи: глиняная миска с остатками ужина, свеча в деревянном подсвечнике, молитвенник и пергаментный свиток, перечислявший правила, определявшие поведение послушника. Все эти три года Квентин безуспешно пытался их запомнить.
Где-то в недрах Храма прозвонил колокол. Квентин со стоном разогнулся и вскочил с постели, натянув одеяло на плечи. Сегодня тот самый день, вспомнил он. День великих перемен. Он долго думал, каким он будет, но никакие приметы ничего ему не подсказали. Всё указывало на перемены: кольцо вокруг луны в течение трех ночей, долгий снегопад, настоящая снежная буря, пришедшаяся как раз на его именины, паук, усердно плетущий паутину на двери (хотя с тех пор, как он его заметил, прошло уже несколько дней). Сомнений не оставалось – перемены предсказаны. А вот их природа оставалась загадкой, но боги часто и с удовольствием оставляют часть пророчества скрытой. Дату наступления перемен он сумел вычислить, благодаря сну, в котором он поднимался на высокую гору, а затем прыгнул с ее вершины и полетел, именно полетел, а не упал. Летучие сны обычно сулят удачу. Счастливый день приходился на праздник Камали – не бог весть какой святой, явно второго ряда, и все-таки первый праздник после того сна. Сегодня, несомненно, день будет наполнен событиями; знаки неоспоримы.
Квентин все еще мысленно сортировал их, набрасывая на голову с коротко стриженными каштановыми волосами грубую, тяжелую рясу послушника. Он сунул ноги в мешковатые чулки и туго зашнуровал ремешки сандалий. Затем, схватив со стола молитвенный колокольчик, выскочил из кельи в темный, холодный коридор. Уже на полпути к залу, его застал еще один колокол. Глубокий звучный звон прозвучал с тремя короткими интервалами. Пауза. Еще три. Квентин недоумевал, что бы это могло означать? До сих пор такого звона он не слышал. Внезапно он остановился. Так это же тревога! Он повернулся, чтобы помчаться на звук, и столкнулся с дородной фигурой Бьоркиса, одного из старших жрецов.
– Уф, парень! – добродушно воскликнул жрец. – Куда ты летишь, сломя голову? Что за паника?
– Но ведь тревога же! – воскликнул Квентин, пытаясь обойти пыхтящего жреца. – Нужно спешить!
– Зачем? Слугам Ариэля не пристало бегать. К тому же, – добавил он, подмигнув, – это просто вызов. Никакой тревоги нет.
Квентин почувствовал себя крайне глупо. Он покраснел, глаза уперлись в каменный пол. Жрец, судя по всему, пребывавший в прекрасном расположении духа, приобнял его за плечи.
– Пойдем-ка, поглядим, что спозаранок вытащило нас из постели, прервало наши теплые сны таким холодным утром.
Они вместе двинулись по коридору и вскоре оказались в просторном дворе Храма. Огромные ворота стояли настежь, холодный, колючий ветер гулял по двору. Впрочем, один из храмовых стражей уже закрывал двери. Вокруг большого бесформенного куля на полу стояли еще трое жрецов. Нельзя было понять, что внутри свертка, да и света было маловато. Видимо, сверток только что притащили с улицы: от ворот тянулся снежный след. Квентин подошел поближе и тут же понял, что сверток скрывает человеческое тело. Оно не шевелилось. Возможно, человек умер… Жрецы нагнулись, чтобы лучше видеть. Квентин тоже хотел подойти поближе, но Бьоркис предостерегающе положил руку ему на плечо и медленно шагнул вперед.
– Что это, добрые братья? Заблудший паломник, направлявшийся в святилище?
– По виду не похоже, – сказал стражник, потирая озябшие руки. – Скорее, нищий. Видно, торопился за подаянием, старался к празднику успеть.
– Подадим, подадим, – покивал Бьоркис.
– Надо бы покормить, – нерешительно заметил Изаш, старший храмовый жрец, оглаживая свою длинную заплетенную бороду. – Только боюсь, не скоро получится, если получится вообще. – Он стукнул белым посохом и сделал знак младшим жрецам, чтобы перевернули тело. Двое тут же опустились на колени и осторожно потянули за рухлядь, в которую был закутан незнакомец. Они явно боялись оскверниться, прикоснувшись к мертвому телу. Их опасливые старания ни к чему не привели. Бьоркис с нетерпением наблюдал за их робкими попытками, а потом не выдержал.
– А ну пустите! Я не боюсь Азраила; мне приходилось трогать кое-что похуже мертвого тела! – Он наклонился над телом, рывком перекатил его на бок. Квентин, зайдя с другой стороны, ахнул. Лицо у человека было пепельно-белого цвета, а губы, сжатые в тонкую линию, посинели. Казалось, он замерз окончательно. Но пока Квентин со страхом смотрел на него, серые веки незнакомца дрогнули. Бьоркис, заметив признаки жизни, отослал одного из младших жрецов за вином. – Принеси вина, брат. И поторопись! А еще захвати мазь от обморожения. – Потом повернулся к остальным. – Помогите развязать узлы. Мы еще можем вернуть его к жизни. Жрецы начали осторожно разворачивать шкуры. Когда они закончили, все пришли в изумление, включая вернувшегося с вином и мазью.
На полу лежал рыцарь в боевых доспехах. На голове шлем, укрепленный железными полосами, грудь прикрывал железный нагрудник с короткими шипами, а предплечья и голени защищали поручи и поножи. Бьоркис сноровисто снял шлем и отбросил в сторону. Шлем покатился по камням, позвякивая железными полосами. Квентин дернулся и отвернулся.
Лицо рыцаря представляло собой сплошную кровавую мешанину. Прямо над виском зияла открытая рана. Кожу и кости раздробили сильным ударом. Жрец положил голову рыцаря себе на колени и стянул подшлемник. Потом развязал нагрудник, и два служителя отложили его в сторону. Мужчина застонал, сначала едва слышно, потом громче. Бьоркис, не глядя протянул руку, схватил кувшинчик с мазью, зачерпнул двумя пальцами и бережно нанес бальзам на лицо рыцаря. Ароматные пары дали немедленный результат, глаза воина резко открылись, словно человек проснулся.
– Ну, тогда поживет еще немного, – сказал Изаш. – Дайте ему вина. Надо бы узнать, что с ним приключилось. – Старый жрец подошел ближе и оперся на свой посох, склонив ухо к лежащему. Бьоркис попытался напоить рыцаря; тот не мог пить сам, так что вино просто лилось ему в горло. И оно (видимо, не без помощи Бьоркиса) оказало магический эффект. На лицо незнакомца постепенно возвращались естественные цвета, дыхание сделалось глубже, хотя еще минуту назад почти не различалось.
  
– Добро пожаловать, воин, – обратился Изаш к раненому. – Если можешь говорить, мы хотели бы знать, как ты оказался у наших ворот.
Светловолосый рыцарь попытался повернуть голову в сторону говорящего. Видимо, это усилие вызвало приступ боли, черты его лица исказились. Голова рыцаря бессильно откинулась на колени Бьоркиса. К этому времени вокруг собрались другие насельники, привлеченные колоколом. Люди тихо переговаривались друг с другом, высказывая разные предположения о том, как рыцарь мог оказаться перед воротами Храма. Меж тем рыцарь снова открыл глаза, и на этот раз видно было, что он собрался с силами. Он даже открыл рот, пытаясь заговорить; но не издал ни звука.