Правило плохого парня (ЛП)

Шайба летит прямо между моих ног, и я блокирую ее, развернув конек и отразив лезвием. Даже не двинулся толком.
— Черт, — вырывается у нее тихое ругательство. Я усмехаюсь, поднимая бровь. — Не уходи с этого дурацкого места. Просто это… неудачный удар, — бурчит она.
Ага, конечно.
— Все же так просто. Клюшка… шайба… ворота, — я подталкиваю шайбу к ней легким движением запястья. — Верно?
  
Она щурится, а я снова опускаюсь в защитную стойку, глядя ей прямо в глаза.
Я мог бы делать это с завязанными глазами и руками за спиной. Да хоть на три шага ближе к ней — все равно. Но, если честно, мне нельзя здесь задерживаться, а наше отведенное время на льду уже почти закончилось.
Время летит, когда весь час треплешься, выводя из себя надменную маленькую принцессу, которая думает, что она лучше всех.
Я могу не знать Леннон Руссо по-настоящему, но мне достаточно того, что я знаю о ней и ее семье, чтобы составить портрет. Я всегда судил книгу по обложке — и ни разу не пожалел.
Снова удар — и шайба звенит о штангу, откатываясь обратно к ней.
— У-у-уф, — она запрокидывает голову и смотрит в потолок.
Я уже собираюсь поддеть ее словом, но тут она вдруг теряет равновесие и падает на лед, глухо ударившись, с болезненным стоном. Клюшка со звоном падает рядом.
— Черт, — вырывается у меня, и я быстро подлетаю к ней за несколько шагов. — Ты в порядке?
Она садится, подтягивает колено к груди и потирает лодыжку, губы искажены от боли.
— Кажется… я подвернула ногу, — ее голос срывается, и она прикусывает губу.
Твою мать, она что, сейчас заплачет? Я вообще без понятия, что с этим делать.
Да, я мудак, но не садист — калечить ее не входило в мои планы.
— Хочешь… я тебя донесу? Со льда?
— Нет, я сама. Просто помоги подняться, — ее губа дрожит, и я киваю.
Зажимаю клюшку под мышкой, и она цепляется ладонью за мое предплечье, поднимаясь. Ее нога дрожит, стоит ей опереться, и она морщится:
— Ай…
— Ладно, давай я тебя поне…
И тут же — в одно мгновение — она вырывает у меня клюшку, толкает меня плечом и катится к шайбе. Один удар — и четко в ворота.
— Дааа! — вскидывает руки в воздух, как будто только что выиграла финал Кубка Стэнли. Улыбка до ушей, дерзкая, победная. — Вот так, Дэверо! Неприятно быть проигравшим?
Ах ты ж мелкая засранка.
Никакой травмы у нее, разумеется, не было. Она разыграла меня, как дурака — и я купился.
Если бы я не был так раздражен, то, может, даже впечатлился бы.
— Побеждать обманом — единственный способ, каким ты могла загнать шайбу мимо меня, Золотая Девочка, — пожимаю плечами, подкатываясь к ней.
Щеки у нее пылают, а глаза сияют от веселья, а не от злости.
И, черт возьми, я даже не знаю, что мне нравится больше.
— Ты сказал только: «Не забьешь шайбу мимо меня». А вот же она, в воротах, — указывает за спину. — Так что выбирай слова аккуратнее в следующий раз. О, точно… теперь ты не можешь сказать мне ни слова.
Ага. Может, я специально нарушу обещание, просто чтобы ее взбесить.
Уголок моих губ дергается — с трудом сдерживаю ухмылку.
Может, она не такая пустоголовая, как я думал.
— Приятно было познакомиться, Сатана. Сказала бы «хорошего дня», но, если честно, очень надеюсь, что у тебя он будет паршивый.
С этими словами она роняет клюшку прямо к моим ногам и уезжает к выходу.
А я, конечно же, провожаю взглядом, пялюсь на то, как покачиваются ее бедра всю чертову дорогу.
  
ГЛАВА 9
 
ЛЕННОН
Клетка остается клеткой, как бы ярко ни сверкали ее прутья.
И в последнее время эти прутья будто сдвигаются все ближе, не оставляя места для вдоха. Каждый вдох — болезненное напоминание о том, что каждый мой шаг на виду, и о нем шепчутся, осуждая.
Всю жизнь я старалась быть идеальной дочерью. Не совершать ошибок. Быть той, кем родители могли бы гордиться — во всем.
Из кожи вон лезла, чтобы быть идеальной марионеткой, которой все восхищаются.
Оказалось, что быть идеальной — чертовски утомительно.
И в какой-то момент в сердце пустило корни, глубоко и запутанно, другое чувство — обида, а потом оно расцвело в нечто совсем иное.
В нечто, что заставляет меня отчаянно искать ключ к замку моей клетки. Хотеть избавиться от всего, что я ненавижу в своей жизни.
— Желаете бокал шампанского, мисс Руссо? — мягкий голос официантки вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу большое серебряное блюдо на ее ладони, уставленное изящными бокалами, полными до краев пузырящегося «Dom Perignon».
Я натягиваю яркую улыбку, которая, знаю, будет неискренней и вежливо качаю головой:
— Нет, спасибо.
— Хорошо. Приятного вечера, — она кивает и уходит, а я снова остаюсь наедине со своими мыслями.
Хотя я никогда не призналась бы в этом вслух, я ненавижу подобные мероприятия почти так же сильно, как людей, которые на них собираются.
Это напыщенное шоу богатства и власти, после которого мне всегда кажется, что я испачкалась.
Мой взгляд скользит по залу, полному гостей, которых отец пригласил на этот благотворительный вечер, надеясь, что они раскошелятся на «доброе дело».
Бальный зал, где проходит ужин, — роскошный, но в духе старых денег. Стены — глубокого алого цвета, почти черного, украшены дорогими масляными полотнами в резных золотых рамах. Пол — старинный паркет, отполированный до блеска, с тех времен, когда здание только построили. Огромная хрустальная люстра под высоким потолком улавливает тусклый свет и рассыпает его в сотни искр. В воздухе витает аромат шампанского и сигарного дыма, обволакивая все вокруг.
Все ровно такое, каким и должно быть место, где собираются самые богатые люди штата.
А я хочу лишь одного — уехать обратно в свою квартиру, где не придется играть роль идеальной и послушной дочери.
Я бы даже предпочла второй раз за сегодня столкнуться со Сейнтом Дэверо, а это о многом говорит, ведь я ненавижу его каждой клеткой своего тела.
Как иронично: вечер якобы посвящен благотворительности, но на деле это показ мод, где богатые соревнуются, кто ярче засверкает.
На каждом безупречные наряды: дизайнерские платья, идеально скроенные смокинги; на женах сияют бриллианты «Harry Winston», золото «Cartier», пышные бальные платья «Oscar De La Renta», стянутые в талии.
Одежда, которая, скорее всего, стоит дороже, чем пожертвование, которое они сегодня внесут.
Я невольно касаюсь тонкой нити жемчуга на шее — подарка родителей на четырнадцатилетие — и она вдруг кажется тяжелой, словно сжимающей горло.
Обычно на таких вечерах я смотрю на часы, считая минуты до свободы. Сегодня не исключение.
Последний час тянулся особенно медленно — стрелка на огромных напольных часах ползла так лениво, что ноги разболелись от каблуков, почти так же, как лицо — от натянутой улыбки.
Боже, как я хочу уйти.
Нет, мне очень нужно уйти, пока я не закричала.
Я ищу глазами выход, чтобы незаметно ускользнуть в туалет, и замечаю его через зал, который кажется в разы длиннее в этих чертовых туфлях.
Все знают, что «лабутены» нужно разнашивать, но когда утром мама показала мне этот наряд, отказать я не смогла. Иначе в ее ярко-зеленых глазах — почти точь-в-точь как у меня — промелькнуло бы разочарование.
Каблуки тихо стучат по паркету, перекрывая даже звучание легкой классической музыки, льющейся из рояля в углу. Я вновь надеваю фальшивую улыбку и бормочу извинения, пробираясь сквозь толпу. Наконец, открываю дверь в туалет и, проскользнув внутрь, чувствую, как на меня накатывает облегчение.
  
Там пусто. Тишина — как бальзам.
С губ срывается дрожащий выдох, пока я подхожу к большому зеркалу и всматриваюсь в отражение.
Бледно-желтое шелковое платье «Valentino» — именно такой фасон обожает мама, и, признаюсь, я бы сама его выбрала. Подол касается пола, мягкий вырез едва намекает на декольте, а талию стягивает тонкая золотая застежка. Но, как бы красиво оно ни выглядело, я чувствую себя блестящей выставочной лошадкой, выведенной на потеху публике. Каждый шаг точен, каждый вдох рассчитан. Пленница в бесконечном параде моих родителей.