Правило плохого парня (ЛП)

— О черт. Черт! Что происходит? — вскрикивает она.
Я вытаскиваю телефон, включаю фонарик и освещаю панель. Ничего.
— Не знаю. Похоже, вырубило питание. Пиздец, у меня нет сигнала. У тебя есть?
— Господи, нет. У меня его здесь никогда нет, — ее голос дрожит. — Телефон вот-вот разрядится, два процента осталось. Я забыла зарядить.
Я жму на все кнопки подряд. Ноль реакции. Панель полностью мертва. Леннон видит это, и ее глаза становятся огромными, дыхание сбивается.
  
— Просто отключили электричество. Скоро включат.
Хотя я не уверен в этом. Но она уже начинает паниковать, и последняя вещь, что мне нужна — это истерика в тесной коробке, где и так жарко, что яйца плавятся.
— Ненавижу лифты, — шепчет она и сползает по стене вниз. — И тут так чертовски душно.
Я киваю.
— Я тоже не фанат тесных мест.
Только не упоминаю, что все из-за моего ублюдочного отца, который в детстве запирал меня в шкафу.
И не скажу. Но почему-то это оказалось на языке.
Жара уже сносит мне голову.
Я опускаюсь на пол напротив нее, телефон кладу рядом — бесполезный кусок пластика.
— Как думаешь, нас надолго тут оставят? На всю ночь? Кнопки же не р-работают… — голос ее дрожит все сильнее. Грудь вздымается слишком быстро. Глаза наполняются слезами. — А вдруг нас никто не найдет, и мы весь день тут… и… и…
— Эй. Дыши. Медленно, — я пододвигаюсь ближе, следя, как она пытается послушаться. Ее дыхание рваное, поверхностное. Я сразу узнаю, что это приступ паники. Жар, теснота, словно стянутые легкие. Ей кажется, что она задыхается.
Я откидываю с ее лица выбившуюся прядь.
— Просто дыши со мной. Вдох… и выдох. Медленно.
Ее испуганные глаза цепляются за мои, она кивает и делает неровный вдох, потом выдох. Все еще тяжело, но старается.
Кладу ладонь ей на грудь.
— Дыши, Леннон. С тобой все будет хорошо.
Она закрывает глаза и накрывает мою руку своей. Мы движемся вместе.
Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох.
Не сразу замечаю, что мой палец скользит по ее коже, что мы уже сидим вплотную, она почти у меня на коленях. Какая-то гравитация притянула нас, и я даже не заметил, так был сосредоточен на том, чтобы ее успокоить.
Через несколько минут дыхание выравнивается. Она открывает глаза и шепчет:
— С-спасибо. Со мной такого никогда не было. Это было страшно.
Я киваю.
— Это был приступ паники. Они ужасны. Это происходит из-за страха.
У меня тоже бывали. Те же самые симптомы. Но с годами я научился держать их под контролем.
— Застрять в лифте сегодня точно не входило в планы, — она пытается пошутить, слабо смеясь.
— Кто-то вообще планирует застрять? — ухмыляюсь я.
Слабый свет все же позволяет видеть ее лицо, изгиб губ, белизну зубов.
Наши руки все еще прижаты к ее влажной коже.
Мой взгляд скользит вниз, и она замечает это. Ее ладонь тут же исчезает, и она прочищает горло.
Я откидываюсь к стене, мы садимся напротив друг друга. И молчим.
Я хочу сказать ей, что она не одна, что я через это проходил десятки раз. Но не говорю. Не могу.
Она лишь часть головоломки. Средство. И точка. Я повторяю себе это все чаще.
— Надо как-то скоротать время, — я поднимаю бровь, а она усмехается. — Ну, я имею в виду игру какую-нибудь. Чтобы отвлечься от того, что мы сидим в этой раскаленной коробке, и хрен знает, когда нас спасут.
— Да? И какую?
Она пожимает плечами, вытирая пот со лба.
— Не знаю. «Двадцать вопросов»?
— Пас. Звучит ужасно.
— Ладно… а «Я никогда не»? — ее тон становится задорным.
Я облизываю губы.
— Уверена, что сможешь меня одолеть, Золотая девочка?
— Давай проверим… Или ты боишься?
Из груди рвется смех.
— Брось. Ладно, играем. Но раз уж нет выпивки, вместо этого снимаешь одежду.
Щеки у нее розовеют еще сильнее, раскрасневшаяся кожа будто вспыхивает. Ее рот приоткрывается, но тут же закрывается, когда я поднимаю бровь, вызывая ее взглядом.
— Я не буду раздеваться в лифте… перед тобой, — заикается она.
Я пожимаю плечом.
— Тогда не проигрывай.
Я вижу, как внутри нее разгорается борьба. Ее зрачки расширяются, она колеблется между правильным и неправильным.
И наконец:
— Ладно. Пусть будет так. Но не ной, если в итоге голым окажешься ты — перед целой толпой пожарных, которые нас будут спасать.
  
ГЛАВА 27
 
ЛЕННОН
Ну вот, все обернулось… мягко говоря, не в мою пользу.
Стрип-версия «я никогда не…»? Да кем я стала?
Но я точно не та, что отступит первой. Судя по выражению его лица, он даже не ожидал, что я соглашусь. Он думал, что сможет легко выкрутиться, предложив вариант, на который я не пойду.
Ха, обломись, Сатана.
Хотя после сегодняшнего дня… я начинаю сомневаться, подходит ли ему это прозвище. Так же как и «Золотая девочка» уже вряд ли подходит мне. Может, прежней версии меня, но нынешней — вряд ли. Во мне больше нет ничего золотого.
Я до сих пор чувствую его ладонь у себя на груди, ощущаю, как под его прикосновением бешено колотилось сердце.
Это был не просто приступ паники. Это было из-за близости, его прикосновения… целого вихря эмоций в один единственный миг.
И это было нежно — то, как он говорил со мной, тихим, низким голосом. Ему ведь совсем не нужно было этого делать, но он каким-то образом знал, что сказать, как действовать.
Я вспотела в таких местах, о существовании которых и не подозревала, и, возможно, это самая безумная вещь, на которую я когда-либо решалась, но черт с ним.
— Леди вперед, — пробормотал он, откидывая назад темные влажные пряди, прилипшие ко лбу. Татуировки на руках казались еще темнее и ярче от слоя пота, и я клянусь, у меня бедра сжались.
Воздух вокруг был густым от напряжения. Вкупе с невыносимой жарой становилось трудно дышать.
— Я никогда не водила мотоцикл, — говорю я, вращая на пальце розовое колечко в форме сердечка и не сводя взгляда с Сейнта.
Его губы выгибаются в ухмылке, зубы скользят по нижней губе, он приподнимается и тянет футболку через голову. Пропитанная потом ткань падает на пол рядом, и его глаза снова вонзаются в меня, пронзительные до такой степени, что я едва не сдаюсь.
Мне стоит огромных усилий не открыть рот.
Черт возьми.
Даже в самых диких, похотливых фантазиях я не смогла бы вообразить, как он выглядит без футболки.
Он словно вырезан из камня лучшим скульптором в истории: каждая мышца на груди четкая, рельефная, спускается рядами к кубикам пресса. Я слежу за каплей пота, которая стекает по ложбинке между его грудными, медленно скользит по рельефным мышцам, и от этого у меня пульсирует… повсюду.
На льду я уже мельком видела его пресс, но это ничто по сравнению с полной картиной.
Боже… он прекрасен. Другого слова нет.
И неудивительно, что его эго таких размеров.
Его тело создано для хоккея. Сильное, выносливое, несломимое. Натренированное выдерживать удары.
Я впервые вижу, сколько на нем татуировок. Не только полный рукав на руке и узоры на кисти, но и рисунки на груди, на косых мышцах.
— Глаза у меня здесь, Золотая девочка, — хрипло произносит он, низким, тягучим голосом, который опоясывает меня соблазном.
Я рывком поднимаю взгляд, видя его волчью ухмылку, и, прочистив горло, выдыхаю:
— Эм… твоя очередь.
— Именно так.
Я хватаюсь за край своей майки, пробуя обмахнуться влажной тканью. Это почти не помогает, но хоть что-то.
Я больше никогда не буду воспринимать кондиционер как должное.
Если мы вообще выберемся из этого лифта.
— Я никогда… — Сейнт делает паузу, — не был в отношениях.
Черт. Черт. Черт.
  
Ну конечно. От одних только обязательств он, наверное, покрывается сыпью.
Вместо того чтобы снять футболку, я стягиваю кроссовки.
— Вот.
— А обувь вообще считается одеждой? — прищуривается он.