Правило плохого парня (ЛП)

— Да, Томми, знаю. Мне просто нужны лишние деньги. Все в порядке, — я сглатываю комок в горле, выплевывая слова. Ненавижу лгать ему. Но отец и наша семейная разруха — мое дело. — Пошли, старик, поработаем.
Однажды я смогу отблагодарить его, каким-то образом, а пока — отдам ему все, что смогу.
  
ГЛАВА 21
 
ЛЕННОН
У меня есть привычка доводить себя до предела — умственного, физического, эмоционального — всякий раз, когда мне кажется, что я терплю неудачу.
  
Это результат того, что всю жизнь я думала: провал — это просто непозволительно.
Я ненавижу мысль о том, что могу не справиться с… чем-угодно.
Мой мозг просто так не работает. Особенно когда речь идет об учебе и фигурном катании.
— Черт, — болезненно выдыхаю я, расставив руки на льду рядом с собой, а ягодицы уже чувствовали всю тяжесть моих неудачных попыток двойного тулупа, который я пытаюсь выполнить последние тридцать минут.
Как это возможно — провести почти всю жизнь на коньках, а один год перерыва полностью разрушил все годы тренировок и прогресса?
Или, по крайней мере, именно так это ощущается сейчас, ведь я больше лежу на льду, чем скольжу по нему.
Я даже не могу приземлиться с простого прыжка, который выполняла годами.
Меня переполняет такая злость, что слезы жгут глаза — горькое напоминание о том, каким был последний год.
Я злюсь на отца за то, что он отнял у меня все это, и злюсь на себя за то, что позволила ему. За то, что поставила их желания и мечты выше своих собственных.
Я выдыхаю и медленно поднимаюсь с льда, игнорируя легкую дрожь в ногах, выпрямляю спину и готовлюсь сделать это снова.
— Исправь меня, если ошибаюсь, — раздается знакомый глубокий голос позади, голос, что преследует мои сны, точнее, кошмары, — но ведь в фигурном катании положено стоять прямо?
Конечно же, он выбирает этот самый момент для своего громкого появления.
Когда я на грани слез, а мои ягодицы и ноги покрыты синяками от всех падений за сегодня.
Медленно оборачиваюсь и вижу, что он лениво прислонился к бортам, скрестив руки на широкой груди. На нем потертое худи «Хеллкэтс» и серые спортивные штаны, на которые я не позволяю себе смотреть дольше секунды. Темные волосы убраны под надвинутую назад кепку — впервые вижу его в ней — и ненавижу, как он горяч в этом образе.
Вместо того чтобы сорваться, я решаю его игнорировать. Я и так уже в отвратительном настроении, а его присутствие точно только все усугубит.
Особенно учитывая, как же он чертовски хорош в этих дурацких спортивных штанах и глупой кепке.
Я поднимаю руку и показываю ему средний палец с максимально сладкой и дерзкой улыбкой, которую могу выдавить. Он лишь усмехается.
Этот хриплый, глухой смех будто ощущается прямо между ногами. Только усиливает неприязнь.
Я ненавижу, что мое тело реагирует на него, что я теряю контроль, когда он рядом.
— М-м-м, она сегодня злючка, — поддразнивает он. — Осторожнее, Золотая Девочка. Ты же знаешь, как я люблю, когда ты такая.
Я продолжаю его игнорировать.
Поворачиваюсь к нему спиной, выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на прыжке, который собираюсь сделать, даже если наблюдает сам Сатана.
Я качусь в другую сторону, делаю тройной поворот, выстраиваюсь в позицию и скольжу в прыжок, втыкая носок конька в лед и закручиваясь в очередной одиночный луп. Одиночный — это просто, двойной — вот с ним беда.
Пробую снова, уже с двойным оборотом, но снова падаю на задницу.
Черт возьми.
Падаю сильно, копчик уже горит.
— Черт, это было больно. Ты в порядке? — спрашивает он позади.
Я крепко зажимаю глаза и продолжаю игнорировать его, не давая вырваться тому, чего он так жаждет — реакции. Для него это игра, а я сегодня не настроена играть.
Все, чего я хочу — это приземлиться на этот гребаный прыжок. И все.
Я пытаюсь снова, и снова, и снова, приземляясь так жестко, что кажется, будто копчик вот-вот расколется о лед. Тихий, болезненный стон вырывается из горла.
Свежие слезы текут — смесь разочарования и боли во всех частях тела после всего, что я на себя навалила сегодня.
Я ненавижу это чувство. Ненавижу так сильно.
Черт, наверное, я все это делаю зря, потому что никогда уже не смогу делать то, что раньше получалось легко. Это один из моих самых простых прыжков, и я даже не могу его выполнить.
Через секунду передо мной появляется Сейнт, присев на коньках.
— Блять, что ты творишь? Ты же себя покалечишь.
Я опускаю голову, потому что меньше всего хочу, чтобы он видел слезы на моих щеках, и делаю вид, что стряхиваю лед с юбки.
— Я в порядке. Какая тебе разница? Ты не должен на своей стороне с шайбой играть?
Между нами на мгновение воцаряется тишина, и я зажимаю глаза, не в силах сдержать слез — плотина моего разочарования и обиды на себя трещит по швам.
Наконец поднимаю взгляд на него и вижу, как его челюсть сжата, темный, грозный взгляд пронизывает меня, останавливаясь на опухших глазах.
— Такая вот разница, что мне придется вытаскивать тебя со льда, когда ты сломаешь себе лодыжку или копчик. Ты плачешь, черт возьми.
Хочу ответить, что он — последний, кого я хочу видеть рядом, когда это случится, но сжимаю губы, стараясь не дать слезам пролиться.
— Я в порядке, — шепчу, отводя взгляд.
— Очевидно, что нет, раз ты так себя мучаешь. Зачем? — сурово спрашивает он, в его голосе звучит укор.
Горло сжимается, я проглатываю ком. Эмоции и усталость, накопившиеся за весь день, переполняют меня.
— Боже, я не знаю, ладно?! — слова вырываются сами, прежде чем я успеваю подумать. Я смахиваю слезы. — Я просто хочу сделать этот чертов прыжок, который раньше делала с закрытыми глазами, а теперь будто вообще ничего не могу.
Он вздыхает.
— Для чего ты тренируешься? Почему этот прыжок так важен, что ты готова покалечить себя, Золотая Девочка?
В его голосе нет обычной снисходительности. Впервые это прозвище не звучит как издевка, но от этого ответить не становится легче.
Правда в том, что я сама не знаю, зачем так себя изматываю, почему так отчаянно стремлюсь к идеалу.
Может, потому что все остальное в моей жизни в последнее время вышло из-под контроля. Может, потому что это единственное, что принадлежит только мне, что я отвоевываю, что больше никогда не позволю у себя отнять.
Единственное, что я могу контролировать.
Ненавижу чувствовать себя такой обнаженной перед кем-либо, особенно перед Сейнтом.
Ненавижу, что терплю неудачу в любимом деле, и что это вытаскивает на поверхность правду: я позволила родителям так управлять моей жизнью, что отказалась от своей страсти, потому что была слишком слепа, чтобы ее разглядеть.
Ненавижу, что все это взаимосвязано, и заставляет видеть вещи такими, какие они есть. И внезапно это становится невыносимым, будто я проваливаюсь под тяжестью всего этого.
— Я не тренируюсь. Не для чего-то, — наконец говорю я тихо, не отводя взгляда. Часть меня в ужасе от такой уязвимости перед ним, другая — чувствует облегчение, высказав это вслух кому-то, кроме себя. — Я... просто хочу доказать себе, что еще могу. Вернуть свою страсть после того, как ее у меня отняли. Раньше я делала такие прыжки даже во сне, и куда более сложные. А теперь будто впервые встала на коньки. Ненавижу это. Ненавижу так себя чувствовать. Может, стоит просто признать, что больше не умею. Сдаться, пока не поздно.
Он молчит, и тишина между нами сгущается, пока не начинает душить, прежде чем он наконец говорит:
— Ладно, тогда вставай.
Я хмурюсь в недоумении, а он выпрямляется во весь рост, заставляя меня запрокидывать голову.
  
— Ты не сдашься. Ведь это легкий путь. Если делала это раньше — сможешь и сейчас. Так что подними свою милую задницу и докажи себе, что еще можешь.
На мгновение я застываю в ошеломленном молчании. Ну надо же, оказывается, так выглядит мотивационная речь от повелителя ада.