Тимьян и клевер

Назвать девицу миловидной язык не поворачивался даже у жалостливого Киллиана.
Наконец завтрак был окончен. Нив принесла кофейник и сливочник, а также большую миску с домашним печеньем. Киллиан быстро и коротко пересказал то, что накануне услышал от дядюшки О’Рейли, а затем попросил гостий дополнить историю.
Кэйти, смущённо отряхнув с губ крошки сыра, сложила руки на коленях и уткнулась взглядом в вышивку на скатерти.
– Тут и добавить-то почти нечего… Началось всё с того, что сын мистера Далтона повадился после верховой прогулки с друзьями и с братом заезжать в пекарню, где я работаю. Очень уж приглянулся ему картофельный хлеб. А хозяину моему, видно, льстило, что такие важные люди к нему заглядывают, вот он и приказал вместе с хлебом подавать им кувшин молока за так. Вот оттуда-то беда и пошла.
– Из кувшина? – без намёка на издёвку поинтересовался Айвор.
– От хозяйского приказа, – так же серьёзно ответила Кэйти. – В то время я как раз свою Этайнин приспособила к работе – у нас одна девица замуж за фермера вышла да и уехала, а рук не хватать стало. Ну, и хозяин велел, чтоб хлеб с молоком Далтону именно Этайнин и подавала. Мол, чтоб тех, кто поопытней от работы не отвлекать. А Уильям Далтон взял да и заболел через месяц. Лежит, хиреет день ото дня, ничего не ест. Уж не знаю, кто на мою кровиночку напраслину возвёл, однако ж мистер Далтон, который отец, наветам поверил сразу, как дочкины глаза увидел. Уж очень он суеверный. Вылечи, говорит, сына, да вылечи. А как это сделать? Его и святой водой кропили, и знахарь прохожий на него плевал, и настоем на семи травах его опаивали, и подкову под кровать клали, и угольком круг очерчивали – а всё одно, хвороба не проходит. Что ж это такое может быть? Может, и впрямь сглаз какой особенный?
Киллиан переглянулся с компаньоном и, получив утвердительный кивок, уверенно сообщил:
– Если средства от сглаза не действуют – значит, это не сглаз. В мире полно болезней, которые к колдовству отношения не имеют. Далтоны вызвали врача?
– Звали, самого лучшего, – горячо подтвердила Кэйти. – А потом и в газете объявление давали. Да только не помог никто. Парнишечке только хуже делается… А винят во всём мою доченьку.
Девица, не произнёсшая пока ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «спасибо», так и сидела неподвижно. Кофе и глотка не сделала, только принюхалась подозрительно, как мальчишка – к стакану бренди, что ради шутки налили старшие товарищи: вроде и пить эту гадость не хочется – с души воротит, но и отказаться неловко, засмеют ещё. Айвор присмотрелся к ней, отчего-то улыбнулся и вновь обратился к Кэйти:
– У вашего ребёнка интересное имя. В честь Этайн назвали? Той самой, что песнями вдохновляла войско на битву, а короля Эогайна направляла мудрыми советами?
– Да, – смущённо кивнула мать. – У нас в семье, говорят, настоящие барды были и сказители. Может, и правда это. Мой брат хорошо пел, мать тоже. А уж старая бабушка Блэндид!.. Её на все праздники звали. Доченька моя мастью в неё пошла, вот я и надеялась, что голосом – тоже.
– Надо же, – развеселился Айвор и обернулся к девочке: – Ну как, Этайнин, достался тебе поэтический дар? Поёшь? Истории рассказываешь? Старые стихи наизусть знаешь?
Девчонка ничего не ответила, но зарделась так, что даже дураку стало бы ясно – и поёт, и рассказывает, а историй наизусть знает столько, что вполне может, как барды в древности, по приказу короля поведать любую легенду или спеть песню, какую он ни попросит.
– Певучая она у меня да голосистая, – простодушно ответила Кэйти за дочку. – Стыдливая только сверх меры. Дома-то часто песенки заводит… Видать, к городу так и не привыкла.
– Вы раньше жили в деревне? – спросил Киллиан, предвкушая очередную печальную и простую историю, коими изобиловали рассказы таких вот отчаявшихся клиентов. Осень за окном вдохнула в унисон с грустными предчувствиями, и охряные кроны яблонь за окном затрепетали.
– Спервоначала-то да, – подтвердила Кэйти. – Рис Броган меня бесприданницей взял, да и сам без угла был. Зато с руками. Десять лет мы втроём в закутке ютились – в тесноте, да не в обиде. Этайнин, хоть и мала была, за бабкой Блэндид ходила, та ведь уж не вставала, совсем перед смертью обезножела. У неё, видать, песням и научилась… Но нам-то с Рисом только одно дитя Небеса послали, а брату моему и его жене – пятерых. Когда младший мальчик родился, мы в город и перебрались.
 
– Понимаю, – искренне ответил Киллиан, вспоминая, как он сам бежал в столицу из отчего дома, чтобы увести растратчика-Айвора подальше от семьи и младших сестёр. – А ваш супруг?..
– Жив он, – улыбнулась Кэйти светло. – В моряки нанялся. Платят вдосталь, да только не вижу я его по полгода, а то и больше… Вот только к зиме вернуться он должен. Потому мы и не можем бросить всё нынче и бежать, куда глаза глядят. Как же Рис отыщет нас потом?
«Не такая уж и грустная история, – повеселел Киллиан. И поправился мысленно: – То есть – пока не грустная. И я постараюсь, чтобы конец у неё был счастливый».
Осень за окном снисходительно фыркнула, раздувая жёлтые листья: мол, обещать-то вы все хороши…
– Интересно, – промурлыкал Айвор, перегибаясь через столешницу. Последние четверть часа он не отводил взгляда от девчонки, и бедняжка не знала, куда деваться. – Спой мне что-нибудь, Этайнин.
Вот эти сладкие чарующие ноты в голосе компаньона Киллиан слышал не раз – и потому вздрогнул.
– Уймись, – почти беззвучно прошипел он. – Сейчас не время и не место для…
– Какое же ты… дитя человеческое, – усмехнулся Айвор, откидывая гладкие чёрные волосы за спину. До сих пор едва ощутимый запах цветущего клевера вдруг сделался намного сильнее. В комнате резко потемнело, точно солнце погасло или окна стали непроницаемо-чёрными. Но одновременно швы между потолком и стенами тускло засветились, как если бы снаружи полыхал костёр, и свет проникал сквозь тонкие места. Киллиан сбился с дыхания: миновало больше месяца без таких сиюминутных чудес; он успел отвыкнуть от них, и теперь ощущал вдвойне остро. – Постоянно забываю об этом. Впрочем, не стоит вечно юностью оправдывать невежество, – и, тенью скользнув прямо сквозь стол, он оказался вдруг рядом с Этайнин и положил ей руки на плечи: – Ну же. Спой. Ты ведь ходила петь для фейри к холму; ты слушала нашу музыку. И кто-то из нас в благодарность пожелал тебе удачи, и теперь на челе у тебя горит печать. Я такой же, как те, для кого ты пела тогда… Спой, Этайнин.
У девчонки не только щёки, но и шея уже пошла красными пятнами от смущения. Однако Айвор стоял рядом, не отводя глаз, и был он сейчас истинным князем фейри – запах лета на излёте, зелёный шёлк одеяний и чёрный шёлк волос, а в глазах – отсветы костра и лунные блики.
Князьям, как известно, не отказывают.
И Этайнин запела:
Как весна без цветущих уборов,
Как река без песен хрустальных –
Без тебя я…
Как осенние хмурые зори,
Как бездомный путник угрюмый –
Мои думы…
Я тебя зову у ворот в ночи –
Но молчат ветра и луна молчит.
Лишь терновый куст шепчет мне в ответ:
«Продал он тебя за кошель монет».
Песня была странной, Киллиану прежде таких слышать не приходилось. Начиналась она как обычный плач, тягучий и плавный, словно флейта. Голос у Этайнин оказался чистый и высокий – как раз ему под стать. Но в середине, после паузы, мелодия ломалась и делалась переливчатой, как если бы флейту сменила арфа. Голос тут уже звучал отрывистей. А последняя строка и вовсе обернулась тихим, дробным шёпотом, в такт шелестящим вздохам осени за окном, и от этого внутри стало колко и холодно.
Когда Этайнин умолкла, Айвор склонился к ней и поцеловал её в правую щёку – невесомо и бережно, как целуют детей и цветы. И только затем произнёс, обернувшись к Кэйти:
– Этот невежа, Далтон, кое в чём прав. У твоей дочери действительно особенные глаза – глаза барда, который любого человека может увести за собою. Но я готов поставить свою корону против косынки портовой нищенки, что Этайнин не повинна в болезни его сына. Возвращайтесь домой без страха. Когда потребуется, я позову вас и скажу, что делать.