Патруль 4 (СИ)

— Я как бы не пью, ибо на спорте, но за Русь выпью! — произнёс я, и мы чёкнулись, и я опрокинул горький мерзкий напиток внутрь себя.
— Давай ещё, за наших женщин! Бармен, файв водка! — потребовал Стёпа.
— Я к тебе как раз по этому поводу и обратился. Я как бы женат, и каждый отдыхает, как он хочет. Но ты уверен, что с тобой женщины сидят? А не писюкатые мужики с сисками? Просто чтобы для тебя, братух, это новостью не было, а то говорят, они туристов ебут и грабят потом. — произнёс я.
  
— Да ты чё? — протянул он, морщась.
— Ну да. Глянь на кадыки, или попроси их показать женский паспорт, который, как известно, не бывает поперёк, а только лишь вдоль.
— Спасибо за заботу, друг, я сейчас спрошу у них — аккуратно и тонко! — произнёс он.
И я вернулся за столик к Ире, чтобы продолжать поедать стейк, успокоившись, что теперь попа Степана — только в его руках. Откуда я знаю, может, он так и задумывал, я как бы осуждаю, как настоящий русский, но тут другая страна, другие законы. Может он в попуданец, какой-нибудь и дома ему стены мешают — наши православные, а сюда приехал и замок от штанишек потерял.
Только я вкусил кусочек стейка, как до меня донёсся крик из-за соседнего столика.
— Сомчай, сука, ты мне скажи как на духу! Ты пидор⁈ — тонко, с учётом всех психологических особенностей, спросил Степан.
Я повернулся, уже когда он вскочил из-за стола и схватил одну из «девок» за горло, воскликнув:
— Пидорасы! Ненавижу!
— Блядь, — положил я себе пальцы на глаза, чтобы протереть их от крупиц той неловкости за моего соотечественника.
Однако отечественным гомикам надо было бы поучиться у тайских гомиков или, как сказала Ира, трансформеров, хотя этот мультик был очень даже ничего. И вот, второй сисястый таец вскочил из-за стола и, задрав алую юбку, оголяя стринги в цвет, под которыми явно угадывался писюн, пробил Степану маваши-гери в прыжке, в голову.
А второй таец, которого держали за горло, вдруг зарядил нашему мужичку, который и так осел после маваши, на одно колено, с локтя, чем послал Стёпу в глухой нокаут.
Я не хотел вмешиваться, подрались и подрались, но псевдо-«Тайки» встали и начали поднимать Степана и так бодро потащили его из бара куда-то в темноту.
— Ир, я щас, чую жопа русского в опасности, — проговорил я, вскакивая и быстро идя за ними.
— С Богом, мой герой! — произнесла подвыпившая Ира.
— Гайс, фри-аут плиз зис мен! — как уж умел, выразился я, догоняя их.
— Гоу-аут, мазафака! — было мне ответом, и, видя, что я их настигаю, та «тайка», что уложила нашего с хай-кика, снова задрала юбку, показывая мне красные стрингачи, подняв руки вверх, согнув их в локтях.
— Давно я на улицах не дрался, — произнёс я, тоже поднимая руки.
И нога полетела в мою голову быстро и даже профессионально, но и я уже пинал, ему по красным стрингам, и таец сложился пополам, жалея свои яички.
— Вот! Мне тоже также больно на вас смотреть! — выдал я и тут же заблокировал удар локтем в голову, приняв его на глухую защиту.
Видя, как руки тайца берут мою шею в тайский клинч, чтобы вдолбить меня коленями. Я сделал то, что бы на моём месте сделал любой борец. Я же тоже в какой-то мере борец… Я обнял тайца под локтями, скрепляя за его спиной кисти в замок, и потянул его на себя упираясь головой ему в шею.
И он, застонав, выгнулся в спине, — чтобы блокировать такую хватку, нужно бороться, а не на шпильках ходить, — и я сел на тайца сверху и хлопнул ему по лицу ладонью. Один раз, другой, третий!
— А-а-а-а-а! Сори! Сори, мистер. Сори! Ви гоу авей, Степан ёар мэн! Онили ёар!
— Ира, что он говорит⁈ — прокричал я.
— Говорит, ты победил, и теперь по их законам Степан твоя женщина, — заулыбалась Ира.
— То-то же, — произнёс я, вставая и забирая Степана с асфальта, чтобы поволочь его за столик откуда были выгнаны трансы. Ему будет приятно, когда очухается, он же так туда хотел.
Но, когда я пересёк границу бара, ко мне подошёл бармен и заявил:
— Уходи, май френд, айм кол полис, нау! — выдал он, что позвонил ментам.
— Донт вори мен, — произнёс я, говоря, что я сам мент. — Айм полис!
— Айм кол, уходи! — продолжил настаивать бармен, а его лицо казалось встревоженным.
— Бро, гив ми а шанс, — с этими словами я достал из кошелька купюру в 5000 ₽ и дал ему. — И-тс Рашен шанс, сим-сим — лайки ёар тсаузен энд севен хангред бат.
— Онли ван! — улыбнулся бармен, принимая от меня купюру и оглядываясь.
— Как ты с таким английским живёшь? — спросила меня Ира, возвращаясь за столик.
— Практики мало у меня, я в жизни видел всего одного иностранца, и тот был фальшивый, — улыбаясь, я пожал плечами присоединяясь к ней.
— Как это? — спросила она у меня.
— Выдавал себя за иностранного журналиста, а на самом деле был нашим разведчиком. — намекнул я ей, как я первый раз встретил молодого Дядю Мишу.
— Оу, ты не рассказывал, — заинтересовалась она.
— Да там не о чем особо рассказывать. Хочешь ещё коктейль?
— А хочу, — игриво выдала моя супруга.
И я дошёл до бара и взял Ире ещё такого же синего коктейля, а себе — ещё один кокос. В целом сидели очень хорошо, и даже Степан поднялся со стула, шатаясь, как будто его голова была налита свинцом.
Он не оглянулся на нас с Ирой, даже не кивнул — просто осмотрелся затуманенным взглядом вокруг, словно пытаясь понять, где он. Потом, вразвалку, подошёл к бармену. Тот уже стоял на своём посту, с невозмутимым лицом протирая штурвал барной стойки.
— У меня от вашей водки голова болит, — мрачно процедил Степан, шлёпнув на стойку купюру в батах.
Бармен молча взял деньги и кивнул. А Степан развернулся и, тяжело ступая, вышел в тропический вечер, растворившись в тёплом влажном воздухе.
Мы с Ирой остались в почти пустом баре. Шум стих, только жужжащая люминесцентная лампа под потолком, вокруг которой крутилась мошкара, да тихая мелодия из колонок.
— А если бы ты его не спас, то у него бы задница от этой водки болела бы, — улыбнулась Ира.
— У нас знаешь как говорили? Голова не попа, перевяжи да лежи, — поддержал я беседу на эту же тему.
А далее мы пили, говорили, и казалось, эта история закончилась, как и сам вечер.
Но вдруг снаружи донёсся сдержанный рокот мотора и шипение тормозов, а спектр вдруг наполнился рыжими мерцающими сияниями. А чуть позже в дверь вошли двое полицейских. За их спинами был тайотовский пикап, чёрно-белый, как касатка, с рыжими лампами на СГУ, на двери было написано «police».
Оба офицера были одеты в рубашки и брюки из светло-коричневой ткани и были облегающего, даже приталенного кроя. Я опытным взглядом посмотрел на их отглаженную форму без признаков потных пятен, несмотря на вечернюю влажную духоту. Один из полицейских, тот, что был старше, носил на пальце крупный перстень с тёмным камнем. У его же молодого напарника таких атрибутов не было. На поясах у обоих виднелись кобуры с пистолетами. Поверх формы на них были надеты чёрные бронежилеты с широкими жёлто-зелёными светоотражающими полосами, хорошо заметными даже в полумраке.
Мой взгляд, привыкший к иному образу стражей порядка, сразу отметил разительные отличия от наших. Наш патрульный в своей толстой, просторной зимней форме или даже в летней — это прежде всего функциональность, защита от непогоды, с допуском некоторой мешковатости. Здесь же форма была сшита почти по фигуре, напоминая скорее парадный мундир, чем рабочую одежду. У этих же выделялась «пижонская» эстетика, лакированные тактические берцы, общий аккуратный и даже слегка театральный вид — всё это контрастировало с нашим утилитарным и суровым образом мента. И, конечно, цвет — светло-коричневый, а не тёмно-синий и не камуфляжный, к которым привык мой глаз.