Космос.Today (СИ)

— О чем задумался? — спросил вдруг Рогов, допивая кофе.
— О Конан Дойле, — сказал я. — Он был врач и писатель. А я вот журналист — и парамедик. Никогда не думал, что моя жизнь будет связана с медициной. Ну да, крови не боюсь, помогать людям готов, но — безответственный я человек!
— Да брось ты, Сорока. Безответственных эксперты парамедиками не назначают! Тем более, полевая медицина ТАМ и полевая медицина ЗДЕСЬ — это просто небо и земля! Гемостатики тут какие, а? Я б за эти снадобья в Пальмире душу дьяволу продал, ей-Богу… А, блин, плохо прозвучало, да?
  
Мы посмеялись. А потом Рогов вдруг сказал:
— Я ведь тебя по Сирии помню. Ты с медиками вашими прилетел. А мы безопасность обеспечивали.
Я запустил руки в шевелюру. Была у меня и такая командировка, наш главред за нее едва ли не Грюнвальдскую битву в Минобороны устроил. Но одного «независимого» журналиста с 432-м медицинским отрядом специального назначения тогда все-таки взяли. Меня то есть! Перебросили из-под Кахраманмараша, я там с «Зубрами» время проводил как раз, на разборе завалов…
А кавычки тут — вполне себе оправданные. Какая, к черту, независимая пресса? Кто вообще верит в эти байки? Ты просто выбираешь — по пути тебе с этой редакцией и этой конкретной «зависимостью», или — не по пути, вот и все.
— Февраль-март двадцать третьего года, Алеппо, — сказал я и кивнул. — Чистая жесть, тысяча пациентов за первые пять дней. Потом меня оттуда дернули, правда…
Старший сержант побарабанил пальцами по столешнице и внимательно посмотрел на меня:
— Я видел, как ты таскал пострадавших на носилках. Вместе с местными. Не фоткал. Таскал! И фотоаппарат твой на груди болтался, как будто ты и не журналюга вовсе, а так — просто нормальный человек, который рядом оказался.
— Всего не сфоткаешь, — вздохнул я. — Это иллюзия, мол — сделаешь тысячу кадров и все зафиксируешь… В редакции возьмут все равно десять, ну — двадцать, если несколько материалов. А людям плохо, еще и не понимают ни бельмеса, все — через переводчика… Чистый дурдом. Надо же было что-то делать! Я и делал. Материалы ночью в основном писал, хотя и ночами пациенты прибывали. А на третий день вманало землетрясение. Я до чертиков перепугался!
— Шесть баллов, — кивнул Рогов. — Все перепугались, хотя первые толчки были серьезнее. Но написал ты классно, я специально потом лазил на этот ваш «Подорожник», искал твои статьи на сайте. Про людей ты четко все изобразил! И про нас — тоже. «Архангелы в балаклавах», м?
— А-а-а-а-а! — и у меня в голове все склеилось: два здоровенных русских вояки без знаков различия, которые скупыми фразами на арабском и решительными жестами разруливали любую сложную ситуацию вокруг медицинского лагеря. — А второй где? Ну, твой напарник, с татухой на руке?
— Подорвался, — Рогов махнул рукой и лицо его скривилось. — Его — наглухо, у меня — минус нога. А потом — я тут…
— А почему — именно тут? — поинтересовался я. — В смысле — в Первой Когорте? По идейным соображениям? Если я всё правильно понимаю — ваши должны вокруг «Славутича» кучковаться. «Быть воином — жить вечно», и всё такое…
Рогов двумя пальцами вынул из упаковки шоколадный рулетик и целиком запихал его в рот. Мощные челюсти заработали, перемалывая пищу. Потом инструктор довольно бесцеремонно взял со стола бутылку с минералкой, отвинтил крышечку и запил.
— Я Советского Союза не застал почти, — пожал плечами он. — Какие уж тут идеи? Дружба народов — это замечательно, но когда вне зависимости от заслуг ты имеешь право на два стаканчика бесплатного кофе в неделю, и практически все твои бонусы по-коммунистически делятся на всю когорту… Ну, такое. Сейчас как инструктору мне это выгодно. Всему подразделению в целом — это тоже выгодно и практично. Но когда я на боевых — меня это бесит как отдельно взятого бойца.
— Тогда — почему?
— Во-первых, Грабовскому я многим обязан, — пояснил Рогов. А потом вдруг выдал то, чего я ожидал от него меньше всего: — Во-вторых… Сорока, ты когда-нибудь влюблялся?
Зараза! Вот зачем он так? Нормально же сидели! Я молча смотрел на него, он — на меня. Повисла неловкая пауза.
— А у неё, у неё на окошке — герань,
У неё, у неё — занавески в разводах,
У меня, у меня на окне — ни хера,
Только пыль, только толстая пыль на комодах… — внезапно хриплым и звучным голосом пропел Рогов.
— Высоцкий, — кивнул я. — Пронзительная песня. Я тоже раньше в основном наших слушал. Высоцкий, «ДДТ», Цой, «Наутилусы». «Аквариум». Еще Чайфы, «Сплин», «Би-2»…
— А потом? — заинтересовался инструктор.
— Senden Daha Güzel… — проговорил я на распев.
Петь я не очень умел. Не было у меня такого хриплого и звучного голоса, как у Высоцкого или Рогова. Обделила мать-природа.
— Это чего? Это же не по-белорусски? — поднял бровь мой собеседник.
— Нет, не по-белорусски, конечно. Турецкий рок, — ответил я, сдерживая улыбку. Никогда не мог поверить, что для некоторых русских белорусский язык звучит как иностранный. — Группа «Duman». Прикинь, на свете есть турецкий рок! А еще — израильский и индийский. Про японский я вообще молчу. Черта с два я про это бы узнал, если бы не… Хм! Она такую экзотику слушала — закачаешься.
— В турчанку, что ли, влюбился? — удивился Рогов. — Или в еврейку?
— Вообще-то, она, наверное, датчанка. Хотя по паспорту — белоруска, а родом — из Прибалтики, — я почувствовал, что у меня по спине бегут мурашки, а сердце начинает биться быстрее.
Я даже разозлился: так тщательно заметать всю эту сентиментальность под ковер, чтобы опять засрать себе мозг из-за одного случайного вопроса? Это уже напоминало что-то вроде болезни. Но я так-то большой мальчик и давно научился с ней справляться. В конце концов — если ты идиот, то это не приговор! С этим можно жить. Живут же люди с диабетом или, например, с простатитом, и ничего.
И вообще — я в космосе. Всё. Тема закрыта! В конце концов — мы Рогова обсуждаем и его сердечные дела, а не мои девиантности.
— Лазарева, — проговорил я, старательно переводя тему и улыбаясь. — Видная женщина! Знаешь, почему она спустилась вместе со мной в трюм?
— Ну, ну⁈ — он даже не стал отрицать моих догадок по поводу красивой строгой медички.
— А комбезы ваши она увидела, — мне было смешно. — Доктор как узнала, что там один атлетичный старший сержант в берцах и трусах рассекает, так сразу саквояж стала собирать и решила, что дежурной бригаде точно требуется усиление.
— Что — серьезно? — он просто сиял. А потом вдруг задумался: — А тогда — чего она? Если я ей реально нравлюсь, то — чего она⁈
Меня всерьез начал разбирать смех. «Чего она?» — вечный мужской вопрос! «Если бы мы знали, что это такое, мы не знаем, что это такое» — так, кажется, сказала одна из величайщих женских философов.
— Может — из-за возраста? — продолжал рассуждать вслух старший сержант. — Но знаешь, Сорока, здесь примерно через год вся разница теряется. Плевать становится на возраст. Сорок, шестьдесят, девяносто лет было на Земле до вербовки — ну, и что? Легионеры живут одной жизнью, в одном ритме. Смотреть начинают по заслугам, по характеру, вообще — как человек себя покажет. Да и здоровое молодое тело многое значит… Все, что пережил до того, как поступил в Легион, через несколько месяцев службы начинает казаться зыбким, туманным, на первый план выходит новая жизнь и новый опыт, понимаешь?
— Думаю, скоро пойму, — кивнул я. — Тут две недели прошло, а у меня уже башка от впечатлений разрывается.
— Хе-хе… Это ты еще «Ломоносов» не видел и на боевые не ходил! — многообещающе проговорил он. А потом встал и хлопнул меня по плечу своей огромной ручищей: — Вообще-то — спасибо тебе, Сорока. Ты мне настроение здорово поднял! Если она и вправду… Слушай, я просто цветы ей подарю и скажу: «Давай встречаться!» Говорят, иногда это работает. А не получится — да и черт с ним. Вернусь в штурмовую центурию!
  
— Может, и сработает, — сказал я. — Кто их разберет, этих женщин.