Тебя одну (СИ)

Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…
Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность — вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.
Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов — оживают динамики.
  
Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.
Первые же аккорды трека накрывают огненной волной — обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.
Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.
I keep on fallin',
In and out of love
With you[1]…
Эта лирика, словно хлыст, рубит по мозгам, выталкивая наружу всю ту боль, что нынче взорвалась во мне.
«У Димы будет ребенок! У него и у другой девушки!» — бьется в истерике мое сознание.
Известие разрывает все внутренние барьеры, усиливает то, что я так старательно хоронила глубоко в душе. Ничего ужаснее со мной случиться не могло! Эта боль, тянущаяся за мной семь веков, как бы я ни пыталась бежать. Чувства вспыхивают, вибрируют, разлетаются искрами и находят выход в до дрожи экспрессивных движениях.
Я не танцую. Я кричу. Кричу телом о том, что не могу позволить себе произнести словами.
Люцифер. Душегуб. Палач.
Хоть я и не вижу его лица, хорошо чувствую взгляд. Давящий и палящий. Он прожигает меня насквозь. Алчно раздирает на кусочки.
Корсет с острыми пиками, шаловливые кисточки на сосках, трусики, которые оголяют больше, чем прикрывают, кожаный пояс с подвязками и колготки-сетка — уверена, что и новый костюм ему не по вкусу. Помня, каким ебанутым, как он сам однажды выразился, ревнивцем он является, предполагаю: факт, что теперь каждый может видеть то, что он привык считать своим, доводит его до крайней, граничащей с бешенством степени ярости.
Безусловно, это не любовь. У нас с ним альтернативные источники питания, главным из которых является ненависть. Именно из нее мы черпаем и силу, и ту самую разрушительную страсть.
Энергичное движение бедер — раз-два, пауза. И снова — раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.
Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.
Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто — щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.
Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.
«I, I, I, I, I, I…» — морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.
«Останови это…» — вот о чем я молю. — «Останови!»
I'm fallin'…
Мои чувства переваливают за порог выносимого.
Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.
How do you give me so much pleasure
And cause me so much pain[2]…
Подрагивая, словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.
Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.
Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно превращаясь в непригодную для жизни смесь.
Терпкий запах кожи — это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары — морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм — маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан — агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон — головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль — прах прошлого. Соли аммиака — связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ — все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор — резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород — парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот — осадки убийственной жестокости.
Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.
Каждый вдох — пытка, но я не останавливаюсь.
Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.
К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.
— Сосешь?
Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.
Дальше — хуже.
Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.
В темноте мелькает слабый отблеск света — это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.
Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее — страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.
— Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, — задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.
А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.
Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному — поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.
Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.
Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков — медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.
Но глаза выдают. Выдают с лихвой.
Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.
Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.
«I've been dying just to feel you by my side[3]…» — эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности — той самой, когда кажется, что терять уже нечего.
  
Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится — то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.
И вот он, рубеж, настигнут.
Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы — крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.