Тебя одну (СИ)

— О Боже… Нет… — шепчу я в панике, пытаясь прикрыть пледом поцарапанное Яковом место.
— Ты прикалываешься? — первое, что я слышу от Димы, который, как назло, появляется именно в момент моего рачкования по оскверненному дивану.
Оборачиваюсь — и сразу сталкиваюсь с яростью на его лице.
Волнение зыбью восходит от живота к груди, прокатывается выше, к горлу, пока не накрывает целиком. К голове же стремительно, словно при погружении в морскую пучину, приливает кровь, заставляя виски загудеть. Кажется, еще совсем немного… И я захлебнусь.
  
— Какого хрена тут делает кот? Может, мы еще и обезьяну заведем? Или слона?! Жирафа?! Носорога?! Будем жить, как на скотном дворе!
Рот Фильфиневича открывается и закрывается, но сказанные в бешенстве слова никуда не исчезают. Они висят в воздухе, словно грозовые тучи, медленно сгущаясь и собирая влагу для бури.
— Это кот Ясмин, — цежу не менее сердито, глядя прямо ему в глаза. — Уж извини, но я не могу его бросить. Пока бабушка не поправится, он будет жить с нами…
Не успеваю договорить, потому что прямо в этот миг Дима хватает одного из псов за шкирку и поднимает в воздух, чтобы тот не атаковал нагло вышагивающего по гостиной Яшу.
Застываю, потому что перед глазами на долгое мгновение застывает единственная картинка: раззявленная у головы кота пасть Чарли.
Тело прошивает острая дрожь.
— Унеси усатого наверх, если хочешь, чтобы он дожил до этого «поправится», — грубо гаркает Фильфиневич.
Меня так трясет, что я не смею спорить. Молча подхватываю Яшу и поднимаюсь наверх, чувствуя, как при этом играет под ногами пол.
Обратно предпочла бы не спускаться. Но Дима присылает бесячее сообщение.
Твой Идол: Ужин на столе. Поторопись. Я зол и голоден.
Когда же я вновь появляюсь внизу, критике подвергается мой внешний вид.
— Ты в этом бальном платье год планируешь ходить? Судя по выписке с карты, проблема с гардеробом решена.
— Я не успела переодеться. Хватит орать, — выдавливаю, глядя на него исподлобья.
— Я не орал. Пока, — его голос звучит так же низко, почти рычаще, как предупреждение.
И этот взгляд — пронизывающий и раскаленный — вдруг проходит сквозь мою кожу и добирается до нутра, явно намереваясь выдернуть из меня часть плоти.
Я не отступаю, удерживая зрительный контакт, хотя внутренне уже на грани взрыва.
— Могу пойти и переодеться, если ты готов ждать, — голос звучит сухо, но напряжение от этого не прекращает нарастать.
Дима, прищуриваясь, буквально пристегивает меня своим дьявольским взглядом к месту.
— Стой. Возьми документы.
В следующий момент бросает на свободную часть стола инвойсы за оплаченные медицинские услуги на апрель и протокол планирования операции для Ясмин.
И знаете что? Подняться наверх мне все-таки приходится. Под предлогом смены одежды, конечно. Но на самом деле, чтобы дать волю слезам.
Да, так бывает, что мы смиряемся с положением, которое противоречит нашим глубинным убеждениям. Но все это компенсируется, когда жизнь вновь напоминает, ради кого мы жертвуем собой.
  
16
 
Боль — это основа. Основа меня.
© Амелия Шмидт
Справедливость может причинять боль. Истинно так. Осознание того, что свято и верно, не выводит нас из зоны страданий. Это не избавление, а начало огромной работы над собой.
Подогнув ноги, поправляю халат, чтобы прикрыть озябшие ступни. Тянусь к журнальному столику за чашкой, делаю осторожный глоток чая и с чувством горькой досады обнаруживаю: пока я копалась в себе, напиток успел остыть.
Сколько сейчас?
Глянув на часы, подтверждаю то, что уже начинаю догонять интуитивно — перевалило за полночь.
А у меня сна ни в одном глазу. Мозг истязают столь сильные эмоции, что ненароком даже кажется, словно то, что я чувствовала раньше, являлось не стоящей внимания ерундой.
Боль — это основа. Основа меня. За ней волочится побитая гнилью злость. А предшествует всему ревность.
Ох уж эта проклятущая змея!
Чувствую ее непрерывно. Где-то в центре груди. Иногда она холодная и твердая, как камень. Иногда горячая и текучая, как лава. А иногда, как сейчас, раненая, мечущаяся и кричащая, как самая опасная тварь преисподней.
Эта змея нашла внутри меня уютное логово, чтобы расти и обзаводиться потомством, которое она, без сомнения, планирует распустить по всем уголкам моего существа, включая душу.
Она давно со мной. Я не раз проходила эти пытки. Они меня уже ломали.
И вот опять… Я умираю.
А ведь сегодня лишь первая встреча Димы с Беллой. С этого дня они станут регулярными. Я сама поставила их на поток. После рождения ребенка визиты непременно учащаться.
Нуждающийся в тебе беззащитный малыш, крошечная одежка с мягкими складками, уютная колыбель с милыми бортиками, трогательные бутылочки и пустышки, забавные игрушки и сладкий аромат младенчества — все это неизбежно топит даже самое холодное сердце.
Представив это во всех красках, моя змея поднимает такой бунт, что меня едва не разносит вдребезги. Дик и Чарли, будто почувствовав что-то, подползают ближе, лезут в лицо… Смазанно их обнимаю и почти сразу же поднимаюсь. Нет сил сохранять неподвижность, когда внутри бушует такой шквал.
Я же знаю… Я же помню… Могу видеть… Снова и снова… Белла будет кормить малыша при Диме. Он будет брать его на руки. Купать. Переодевать. Играть. Читать ему сказки. Рассказывать все-все, что знает сам.
Все это быстро превратится в зависимость. В любовь, которая мощнее всего на свете. Будучи способной расти еще больше по мере того, как взрослеет ребенок, постепенно она вытеснит все остальные виды привязанности.
Боже! Спаси меня! Дай силы!
Я должна помнить о своих детях! О Ясмин! О себе!
Но как?! Как мне не сойти с ума?!
Змея ревности вцепляется в меня, будто я ее последняя жертва. Овладевает моими чувствами, мыслями… Всем! Она заключает мое нутро в кокон — плотный, удушающий. И начинает безжалостно драть его изнутри, дабы создать себе идеальнейшую среду обитания.
Через три шага я не я. Просто мешок, в который небрежно побросали остатки органов и накинули на позвоночник, чтобы сохранить какое-то подобие формы.
Оказавшись у выхода на террасу, застываю. В попытках удержать хоть какие-то крохи самообладания, обнимаю себя руками. Вглядываюсь в темноту. Собственное отражение на стекле вдруг видится чем-то большим… Посеревшей и опустошенной проекцией меня.
Я ведь не хочу, чтобы подобное случилось в реальности?
Господи…
Вероятно, я все же схожу с ума, ибо вдруг четко слышу голос Ясмин.
«Перестань воевать. Прими все, что есть внутри тебя, не пытаясь с этим бороться. Прими и научись управлять!»
«Принять эту змеищу?»
«Прими, согрей и успокой. Найди контакт и сделай так, чтобы она служила тебе, а не разрушала...»
От полного отлета крыши меня спасает вмешательство из внешнего мира, а точнее — то, чего я до отчаяния сильно ждала на протяжении всего вечера — возвращение Димы.
Входная дверь закрывается с тем самым характерным глухим щелчком, к которому я адаптировалась еще за время работы у Фильфиневичей, но сейчас… Вздрагиваю, осознавая, как губительно все во мне перестраивается в нечто совершенно необузданное.
Вдох-выдох проходит в ускоренном и явно далеком от естественного режиме. Я больше сосредоточена на том, чтобы повернуться и взять в фокус территорию, которую моя змея на пике тревоги внезапно намеревается защищать… От самого хозяина.
Взбаламученную тишину рассекают звуки резких, будто даже порывистых и раздраженных шагов.
Наверное, за время ментальной смерти мое тело напрочь лишилось крови. И вот оно ею вдруг так стремительно наполняется, словно откуда-то извне хлынул безумный поток. По большей части страдает мозг — черепную коробку разбивает дичайшей пульсацией.
  
Расширившееся от нагрузки сердце принимается колотиться с утроенной силой, но даже в этом одуряющем ритме оно словно бы критически отстает от остальных процессов.