Тебя одну (СИ)
— И все-таки, как ты так далеко улетел? Рассчитывал, что Шмидт стринги на люстру кинет, а она вместо этого тебе в задницу зубами вцепилась? Дракониха, че. Не просто горячая, а огнедышащая, ха-ха.
— Иди на хуй, — отрезаю, откручивая крышку и раздраженно вставляя в бак воронку.
— Ты воспринимаешь эту жизнь слишком серьезно, — продолжает развлекаться за мой счет лось, вынимая из багажника канистру. — Вот я, например, легко…
— Легкий ты только на подъеб, — перебиваю, игнорируя его паскудную ухмылку.
— И на подъем, — отстреливает, заливая бензин в бак с таким видом, будто совершает подвиг мирового масштаба. — Притащить тебе в эту глушь заправку — шутки, хули?
— Завались, пока я не передумал благодарить, — кидаю ему через плечо, закручивая крышку.
— Благодарить? — смеется он, бросая пустую канистру обратно в багажник. — Ну давай, попробуй, может, впервые прозвучит убедительно!
Этот чеканутый смех раздражает и одновременно снимает напряжение. В этом весь Тоха: бесит, но держит на плаву.
Жму руку и, похлопывая по плечу, обнимаю, потому что эти жесты гораздо искреннее всех сказанных и сдержанных слов.
— Ну что, куда теперь, стратег? — донимает после непродолжительной паузы, давая понять, что в любом случае упадет на хвост.
— К Чаре. Псарню нужно забрать.
— Отлично. Давно я Лизкиных налистников с мясом не жрал.
— Ты дебил, что ли? — недоумеваю глухо. — Ей хреново из-за пуза. Вряд ли она в этом состоянии геройствует у плиты.
— Уже норм.
— Да? — хмурюсь. — Сколько я пропустил…
— Дохуя, ага.
13
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
© Дмитрий Фильфиневич
Налистниками, что вполне предсказуемо, эта встреча не ограничивается. Сразу после завтрака появляется Бойко с женой и мелкой, еще через час — Прокурор. Как итог, мы с Тохой задерживаемся.
Сколько помню нашу тусовку, мы всегда охотнее всего собирались именно у Чары. И с его переездом в собственный дом эта традиция не только не уходит, но, кажется, даже укрепляется. Наречие «кажется» я использую потому, что не имел счастья воочию наблюдать за тем, как гнездо Темыча превращается в притягивающее всех и вся магнитное поле.
Не то чтобы я за эти полгода совсем отдалился от друзей. И с Чарой, и с Тохой, и с Прокурором, и с Бойкой — со всеми держал контакт. Избегал по возможности именно семейного вайба. После того, как сошла последняя лавина воспоминаний, в подобной атмосфере слишком жестко косит нервы.
Соррян, но проще застрелиться.
— Варишь крупу на воде до готовности, и только потом добавляешь в эту кастрюлину молоко. Тогда ничего не сгорит, не сбежит, комками не соберется, — отгружает Бойка на опыте.
А ведь когда-то мы жили другими темами. Еще пару лет, и толковать о крупах будет вся тусовка.
Что тогда?
Ярче всех лайфхак, конечно же, оценивает сидящая у Кира на руках малыха — реагируя на один лишь голос отца, тут же оборачивается и, заливаясь смехом, с энтузиазмом хлопает в ладоши. Бойка чмокает ее в нос.
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
Боль хоть и глухая, зато чертовски настырная. Фонит, как радиоактивный отход из самого глубокого захоронения.
Сука, еще лет на триста хватит. А может, и на века.
Да уж, вся эта милая бытовуха ни хрена не в масть. Но, блядь, чую, что пока не готов возвращаться к Шмидт. Вот и держу себя, будто на привязи.
— Рил, все так просто? — реагирует на схему Бойки Тоха.
— Базарю, — самодовольно уверяет Кир.
Хрен знает, зачем эта фишка ебарю-хронику, но подвисает лось знатно.
— У тебя в планах шмарам кашу варить? — озвучивает невысказанные мной мысли Прокурор.
— А они, по-твоему, божьим духом питаются? — налегке огрызается Тоха.
— Ты, главное, не перепутай, кого с ложки, а кого с соски кормить, — выдает Чара, растягивая гласные на слове «соска», чтобы намек верняк прошел на понимание.
Ржут пацаны массово. Да и Лиза с Варей подключаются. Младшая сестра Темыча фыркает — вероятно, еще не доросла, чтобы ценить такие шутки.
Я вымучиваю кривую ухмылку. Губы тут же жечь начинает. Водрузив на подлокотник кресла руку, неторопливо растираю нижнюю часть хари.
— Что с тобой, чувак? Ты живешь, не приходя в сознание, — швыряет мне Чара.
— Вопрос слишком тонкий, чтобы держать ответ, — толкаю я.
В целом умею делать вид, будто все на мази. Но сегодня сложно транслировать что-то положительное. Присутствую как мебель, и это, естественно, цепляет внимание.
О том, что у меня обсессия на фоне Шмидт, знают пока лишь два человека — Тоха и Прокурор. Последнему, к слову, только вчера эту бесценную инфу слил, когда понял, что Лию нужно вытаскивать.
— Это тебя работа так задрочила? — не унимается Чара. — Где твоя улыбка, мишка?
— Хватит ваших до ушей, — скалюсь для примера. — Тошнит.
— Да лады тебе, мишка, не такой уж и сиропный у нас сектач, — возражает Кир.
Темыч хмурится. Все остальные снова ржут. Все, кроме Прокурора. Он единственный составляет мне конкуренцию по настроению. Но с ним-то как раз все понятно — ни для кого не секрет, что пару месяцев назад его бортанула Сонька. А потому вопросами не забивают.
— Эх, как же хочется весны! — закрывает возникшую в разговоре дыру Рина.
— Ну вообще-то март заканчивается, — напоминает ей Варя.
— Да я про тепло, — поясняет кобра. — У нас в апреле на следующей неделе вечер тематических танцев. Хочется, чтобы летнюю площадку открыли.
— Ты не идешь, — обрубает с какого-то перепугу Тоха.
Маринку аж передергивает. Вестимо, что дело не только в словах. Как Нюта плывет от голоса отца, так кобра бесится от голоса Шатохина, которого чаще всех оставляли с ней и другими сестрами в качестве няньки.
— Что? Почему это?
— Знаю я, что там происходит! Водка в соке, замуты по туалетам… Чара, скажи, — обращается за поддержкой к старшему брату.
— Что ты Чараешь?! Меня мама с папой уже отпустили!
— Там контроль жесткий, Тох, — вступается-таки Темыч, дабы не дать этим двоим подраться. — Если и бухают, то за забором.
Но и это особо градуса не снижает.
— Нажрешься — вычислю, — с прищуром обещает Рине Тоха.
— За собой следи, — фыркает кобра. И уходит, бросив через плечо надутое: — Придурок.
Шатохин так резко подрывается на ноги, что я невольно спешу тормознуть — встаю и, выставляя руку, как шлагбаум, не даю ему пройти.
— Э, профессура! — орет он Рине вдогонку.
— Нянька-патруль, — не удерживается от стеба Прокурор.
— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — отрезает Тоха, плюхаясь обратно и растягиваясь, сука, словно лев после охоты.
Я тоже сажусь.
— Да ладно тебе, — расчеркивает Бойка с какой-то странной ухмылкой. — Это же молодость. Пусть веселится.
— Хуелодость, — рубит Шатохин его же оборотами. — У нее мозги на жопе!
— С нами ребенок, — кивает Варя на Нюту.
— Уймись, — добивает Чара. И тут же переключает всех на ту тему, которая мне, блядь, пиздец как дает по нервам: — Мы в пятницу на первом скрининге были.
Смотрит на сидящую рядом Лизу. Притягивая ее ближе, любовно тискает, прежде чем погладить сам контейнер с ребенком — до сих пор плоский живот. Под финалочку, склоняясь в три погибели, еще и целует его.
Идиллия, мать вашу.
В курсах, конечно, что это счастье тоже выстраданное. Но оно, сука, все-таки есть. А я все петляю, хоть и встрял больше тысячи лет назад.
Естественно, что получив свой шмат пищи, живущая во мне завистливая тварь без церемоний угнетает все системы организма. Но сильнее всего отхватывает сердце — утратив целостность, эта сраная мышца каплями пропускает кровь за пределы своей оболочки. Да и в венах столько яда, что хоть завод открывай.
«Я по-прежнему тебе не принадлежу…»
А у меня в башке по-прежнему один рефрен фонит. Все эти звуки — как шипы. Надежно вспарывают. Цепляются за стены сознания. Скользят по внутренностям. Боль становится не просто острой — она разлетается по телу эхом, удар за ударом. И похрен, как глубоко пытаюсь вдохнуть, все остается на уровне истощения из-за недостатка кислорода.