Тебя одну (СИ)

«Это всего пять минут… Всего пять минут…» — подбадриваю себя мысленно.
Начиная двигаться, заполняю выжженную похотью пустоту. С этой секунды тело перестает быть моим. Оно становится инструментом чего-то большего. Чего-то темного, жадно ждущего своего часа.
«I've got no soul to sell[4]…» — очередное попадание.
Практически диагноз.
Каждый мой изгиб — часть гипноза. Каждый взмах — сакральный ритуал. Каждый поворот — хищный вызов. Каждый толчок — бурный выплеск. Каждый взлет — взрыв энергии. Каждое скольжение — фанатичная молитва.
  
Но не к Богу. Его давно нет в моей жизни.
Раскачиваясь, я вызываю ту самую тьму.
Сцена — мой алтарь. И я жгу. Жгу себя вместе с теми, кто осмеливается на это смотреть.
В вибрациях баса улавливается мистическое шипение огня, обжигающего все вокруг. Я кружусь, раздувая пламя ярче. Дальше. Выше. Сильнее. Поднимаю адский пожар.
Зал горит со мной.
И вдруг…
Все гаснет.
Один взгляд. Прямиком из преисподней. Орудуя, будто демон с кинжалом, пронизывает насквозь. Удар за ударом. Я хватаюсь за грудь. Задыхаюсь. Кричу. Падаю на колени.
«Нельзя! Вставай!» — стегаю себя мысленно.
Рывок, и я поднимаюсь на ноги. Зажмуриваясь, чтобы сбросить этот беспощадный взгляд. Стремительно ухожу в крутой поворот. С неестественной, будто магической, скоростью начинаю вращаться. Все быстрее и быстрее, словно остановить меня может лишь смерть.
— Это потрясающе, — долетает до меня чей-то восторженный возглас.
— Браво! — следует еще более громкое восклицание.
Я открываю глаза, но не вижу ни людей, ни блеска бокалов на их столах, ни света прожекторов, ни мельтешения лазера, ни мерцающего покрытия сцены.
Только его.
Он действительно здесь. Это не бред.
Господи… Он здесь.
Смотрит так, словно заявляет права. Будто существует подписанный кровью дьявольский контракт, по которому я принадлежу лишь ему. Полностью. Без остатка.
Господи… Прости, что обращаюсь к тебе со своей черной душой после всего, что натворила. Но я не знаю, как в одиночку выстоять.
Это не тот Дима, которого я помню из нынешней жизни. Нет. Этот мрачный мужчина вобрал в себя все свои прошлые «я». Каждое из шести воплощений, в которых он лгал, грабил, осквернял, убивал, насиловал и предавал.
Люцифер.
Внутри меня что-то разрывается. Нет, это не сердце… Ему ведь больше нельзя! Но что такое «нельзя», когда я теряю контроль?
Я бы хотела сказать, что оно уже не болит, не боится, не помнит.
Но оно помнит. И оно чувствует. Каждую гребаную секунду.
Уйти от взгляда Люцифера невозможно. Он держит на прицеле. Нашим страшным проклятием. Нашим общим грехом.
Мгновение, и я теряю ритм. Вновь на колени опускаюсь, только бы не сорваться в бездну. Сажусь, раздвигаю бедра. Верхняя часть тела извивается, словно змея — гибкая и опасная. Нижняя — в безумии втирает боль в гладкую поверхность сцены, будто пытаясь оставить на ней невыводимый след.
Ладонь скользит вверх, задерживается на пробивающемся сквозь сетку белья соске, огибает линию подбородка и мягко касается лица. Пальцы уходят в волосы и с дикой страстью тянут за пряди, как это мог бы сделать охваченный желанием мужчина.
Всхлип тонет в музыке. Но движения рвущегося тела вряд ли удается скрыть.
Опустившись грудью на холодный настил, чувственно ползу к краю. В этот миг сама не понимаю: жертва я или же хищница.
Трек идет на спад. Медленно растворяется музыка. Громкость снижается плавно, ниже и ниже, пока не исчезает совсем, оставляя в воздухе лишь мое дыхание — шумное, рваное, живое.
Это длится недолго.
Клиенты клуба перекрывают его жаркими овациями. Они хлопают не мне, а своей разыгравшейся похоти. А потому все это не может льстить. От этого хочется бежать. Бежать как можно скорее.
Но страшнее всех все равно он — Люцифер. Его взгляд прожигает меня насквозь даже сейчас. Прожигает и тянет за ту невидимую нить, которая намертво привязана к моей душе.
Никого не благодарю. Даже брошенные на помост деньги не собираю. Поднимаюсь и в спешке покидаю сцену.
[1] Empire Noir (англ.) — Темная империя.
[2] Перевод использованных в тексте строчек песни Nine Inch Nails «Closer»: Ты позволяешь мне осквернить тебя. Ты позволяешь мне проникнуть в тебя.
[3] Я разрываюсь изнутри.
[4] У меня нет души, которую можно продать.
  
2
 
Ад начинается с меня.
© Амелия Шмидт
Обожженная. Оглушенная. Оголенная.
Влетаю в гримерку, словно меня туда кто-то зашвырнул. Пока проношу свое распаленное тело через задушенное духами и декоративной косметикой помещение, шпильки звонко отбивают истеричную мелодию.
Впечатываюсь бедрами в спинку пустующего кресла. Пальцы цепляются за нее как за спасательный круг. Изо всех сил пытаюсь удерживать равновесие, но это кажется невыполнимым — тело бьет лихорадочная дрожь.
В груди горит. Катастрофически не хватает воздуха — железная рука прошлого беспощадно сдавливает горло. Вот-вот задохнусь.
Девчонки дружно сливают на меня любопытные взгляды.
— Ты чего? — лениво протягивает самая эффектная из труппы, высокая темнокожая танцовщица с необычным именем Фрида. — Призрака увидела?
Господи… Знала бы она, как близка к истине…
Я все еще не могу поверить, что Фильфиневич здесь.
Но чувства, что вырвались на свободу, когда я его увидела, и последующий эмоциональный взрыв подтверждают: мы снова в одной реальности.
— Дайте ей воды, — распоряжается миниатюрная, но фигуристая красотка с вытравленными до платиновой белизны волосами. — Первое выступление всем дается тяжело.
По тому, как сразу несколько девочек бросаются выполнять ее просьбу, понимаю, что именно Аврора в этом паноптикуме главная. После Мадам, конечно.
Выпрямив спину, с некоторым раздражением принимаю стакан от вечно сияющей улыбкой Миры — шикарной рыжеволосой прелестницы с бесконечным запасом оптимизма. Не представляю, как смогу сделать хоть глоток, но требуется совсем немного усилий, чтобы вода проникла внутрь, смягчила застрявший в горле ком и ослабила напряжение.
Бабушка всегда говорила, что в моменты сильных переживаний нужно пить воду. Вода смывает все — боль, страх, слезы. Возвращает равновесие.
«Забыла об этом», — признаю я с грустью.
— Ами, — выдыхает Мира на удивление ласково.
Учитывая, что это всего вторая наша встреча, это кажется странным. Но еще больший шок вызывают… объятия.
Меня вечность никто не обнимал.
Я не позволяла.
И вот сейчас… Внутри меня что-то трещит, и глаза наполняются горячей влагой.
— Если ты переживаешь из-за того, что сказала Роза Львовна, то знай: Мадам лукавит, — сообщает, поглаживая меня по спине.
«Хватит!» — протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.
Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.
Я не заслуживаю близости.
А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.
— Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, — не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. — Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц — с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!
— Прикуси язык, Мира, — резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. — Эта информация не для обсуждений.
  
— Я просто… — начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.
Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.
На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки — часы, браслет, запонки и печатка — все в его облике подчеркивает влияние и власть.