Тебя одну (СИ)

Голос бабушки все еще сокрушает воздух, тогда как я уже переношусь в другое место.
Мой любимый сад находится в столь же страшном заброшенном состоянии, как и особняк: половина растений усохла, другая — без меры разрослась, образовав непроходимые джунгли. Но тут хотя бы можно дышать. Тонкий, едва уловимый запах цветов пробивается сквозь затхлую влажность, дразня память и углубляя чувство утраты.
  
Шум. Возня. Приглушенные голоса.
Я инстинктивно готовлюсь к бою. Но вместо врага из-за густой зелени выходит… Она.
Моя маленькая девочка.
Секунда, и я забываю, как дышать. Мир вспыхивает и стремительно сужается до ее глаз, до падающих на маленький лобик мелких завитков волос, до аккуратно вздернутого носика, до улыбающихся губок.
— Мама, — зовет Авелия радостно.
И это восхитительное обращение, этот сладкий голосок, эти чудесные духовные вибрации — все, что я считала потерянным — резонирует во мне, словно удар. Удар, после которого впервые за долгое время внутри меня появляется нечто большее, чем жажда мести. Это счастье. Настоящее, но очень хрупкое и такое пугающее счастье.
— Ави… Боже мой… Ави…
И вдруг я вижу, как она оборачивается и машет ручкой, чтобы вызвать из зарослей кого-то менее смелого.
— Не бойся. Мама хорошая.
Едва вторая девочка показывается из-за зелени, Авелия тут же берет ее за руку и тянет вперед.
— Все хорошо, — заверяет она настойчиво, но нежно.
И вот они полностью из тени выходят. Шаг — и в этом серьезном и скромном ребенке я узнаю малышку, которую когда-то предала, чтобы бежать с Димой от ее отца.
Это такой удар… Сильнее, чем было с Авелией. Небо свергает на меня лавину — вины, боли, страха, растерзанной любви.
— Оленька… — хриплю я, потому как удержать в себе невозможно.
Девочка откликается всей душой, признавая себя и меня. По глазам вижу. В них все еще плещется грусть ребенка, пережившего самое ужасное предательство в мире — предательство матери.
Я должна броситься к ним навстречу, но ноги будто приросли к земле. Вот и получается, что девочки подходят сами. Так просто, как будто все плохое враз исчезает. Они протягивают ко мне ручки. Смотрят так, будто я до сих пор самый важный человек в этой Вселенной. И я… Я падаю. На колени, в эту чертову траву. Слезы обрушиваются, не спрашивая разрешения.
— Оленька… Ави…
Я заключаю дочерей в свои объятия, прижимая с таким отчаянием, которое никак иначе попросту не выразить.
Мир застывает, размывая окружающую нас атмосферу. Нет больше упадка, забвения, умирающей усадьбы. Только мои девочки, их теплые тельца, крохотные ручки и родной запах.
— Мама… Мы тебя так ждали, — частит Оленька с едва сдерживаемой дрожью.
— Да, — подтверждает Авелия.
Обе так крепко в меня вжимаются, словно пытаются стать частью меня, вернувшись туда, где им обеим было уютно и безопасно.
— Я с вами… Всегда с вами… — шепчу я в ответ. Губы трясутся, язык заплетается, обильные слезы мочат волосы девочек, но мне все же удается это сказать. — Душой с вами.
Целую их лобики, ручки, маленькие носики, шелковистые щечки, а внутри разрастается замешанная на огромном чувстве вины мучительная нежность.
Хочу обещать дочерям все — защиту, любовь, весь мир. Но я ведь понимаю, что это невозможно.
Оленька кладет ладошку мне на щеку, поднимает мой взгляд к своим огромным, слишком взрослым для ее возраста глазам.
А Авелия говорит:
— Ты не должна бежать, мама. Если ты снова оттолкнешь папу, нас не станет совсем. И мы уже никогда не сможем вернуться.
Эти слова обрушиваются на меня, словно лезвие гильотины. И так как я уже на коленях, попадают в цель. С пронзившей все тело болью я проваливаюсь во мрак. Прохожу сквозь огонь, острые шипы хаоса, ледяную воду и…
…с криком просыпаюсь в собственной комнате.
Реня подскакивает следом за мной. Обхватывая меня руками, пытается успокоить. Но я ору, словно безумная. Ору и рыдаю, буквально вырывая волосы из головы.
— Господи, Лия… Это просто сон! — кричит в панике Ривкерман.
Нет, это не просто сон. Это предупреждение. Оно бьет прямо в сердце, заставляя меня понять, что на этот раз я не могу его игнорировать. Я должна действовать. Немедленно. Именно это осознание останавливает мой рев, и слезы сменяются рваными всхлипами.
— Все в порядке… Я успокоилась… — говорю я, все еще задыхаясь от собственных слов.
— Слава Богу, — шепчет Реня, не прекращая меня утешающе поглаживать.
Примерно через полчаса мне удается прийти в себя настолько, чтобы принять душ, надеть чистые вещи и расчесаться.
Пока Ривкерман занимает следом за мной ванную, иду на кухню, ставлю чайник, достаю из холодильника масло и… выношу Фильфиневича из черного списка и отправляю ему сообщение.
Твоя Богиня: Если уверен, что за 1937 год тебя нельзя винить, станцуй сегодня со мной.
  
9
 
Было так. Есть. И будет до самого конца мира.
© Амелия Шмидт
Стандартная ретро-рябь вступления, и зал накрывает тишина.
Я сканирую зону отдыхающих. В глазах клиентов уже набившее оскомину оживление — восхищение, похоть, нетерпение.
Люцифера нет. Это все, что мне нужно знать.
Кр-р-р-р… Хрясь!!!
С громким шумом включается прожектор, а мне кажется, что наружу вырвался звук моего разбивающегося вдребезги сердца.
Зал утопает во тьме. Лишь я остаюсь в центре яркого круга света, который будто нацелен выжечь из меня остатки эмоций.
Задыхаюсь, но я пытаюсь скрыть это, невзирая на то, что грудь ходит ходуном. Лишь ширящаяся боль за ребрами кое-как стопорит эти жалкие рывки.
Проигрыш песни начинается с завывающего ветра. Я та, кто не только слышит его, но и чувствует. Сценический вентилятор надрывается так, словно его настроили на режим бури — волосы хаотично разлетаются, хрусталики наряда перекликаются друг с другом звоном, кожу обезображивает крупная дрожь. Хочется обхватить себя руками, сжаться в комок и рухнуть на пол, как увядший цветок. Но нужно танцевать. Нужно раскрыться этому ветру, стать его частью, двигаться с ним в унисон, даже если каждый шаг будет через боль.
«Включайся!» — кричу на себя мысленно.
Но ресурса не хватает. Его будто выкачали. Остаюсь неподвижной.
Просчиталась. По всем пунктам просчиталась.
И что теперь делать? Что я могу показать публике, которая ждет дешевой обнаженки?
На мне платье, предназначенное для латиноамериканских танцев и, что естественно, не имеющее никакого отношения к стриптизу — коротенькое, черное, инкрустированное сверкающими камнями и отделанное открывающей впечатляющий вид на одно бедро ассиметричной бахромой… А еще — печать горького разочарования и дрожащая тяжесть отчаяния.
С тоской пролетают первые три строчки трека. Следующие, несмотря на неторопливое исполнение, довольно быстро их догоняют:
Without a soul my spirit sleeping somewhere cold,
Until you find it there and lead it back home [1] .
А я все стою, не в силах пошевелиться. Тело отказывается повиноваться. И даже насыщенная энергией песня не способна его разбудить.
Как вдруг… К сцене приближается мужчина.
Зависшая перед взрывным припевом композиция позволяет услышать неспешные, но гулкие шаги. Точащий, словно червь, вены пульс вмиг с ними синхронизируется.
Распахнутый ворот рубашки, строгая пряжка ремня, острые стрелы брюк… Не дав глазам вглядеться точнее, я доверяю сердцу — шагаю к краю сцены и, расставив руки, на припеве срываюсь вниз.
  
И он ловит. Дима ловит меня.
Подперев ладонями талию, какое-то время удерживает на вытянутых руках. Мне хватает опоры — выгнувшись грациозной дугой, застываю в статическом напряжении.