Парень из Южного Централа (СИ)

– Ты невозможен, – выдохнула она, отстраняясь.
– Я знаю. Именно поэтому ты меня и хочешь.
Она оделась при мне – медленно, явно рисуясь: сначала натянула чёрные кружевные трусики (те самые, что я с неё снимал), потом легинсы, которые обтянули её задницу, как вторая кожа, затем топ, под которым отчётливо проступили соски. Напоследок она надела туфли на невысоком каблуке, поправила волосы и, послав мне воздушный поцелуй, вышла, покачивая бёдрами с амплитудой, достойной маятника Фуко.
  
Я подошёл к окну, чтобы проводить её взглядом. Мелисса села в свой серебристый БМВ X3, завела двигатель и плавно выехала со стоянки. В этот самый момент из своего дома, пошатываясь под тяжестью мусорного пакета, выполз полковник Харрисон. Он замер, увидев, откуда именно вышла его соседка. Его взгляд метнулся к моему окну, где я стоял с голым торсом и довольной улыбкой. Лицо полковника скривилось так, будто он проглотил лимон с кожурой, запил уксусом и закусил наждачной бумагой.
Я помахал ему рукой. Широко, дружелюбно, как старому приятелю. Он демонстративно отвернулся, да так резко, что мусорный пакет выскользнул из рук и лопнул о бетон, разметав по лужайке кофейную гущу и яичную скорлупу.
– С добрым утром, полковник! – сказал я сам себе, не отрываясь от окна. – Ваш кот теперь мой шпион. А ваша соседка – моя личная банка для спермы. Как вам такое для ваших консервативных ценностей? Кстати, Трамп передаёт вам привет. И просит больше не покупать дешёвый корм – у него от него изжога и экзистенциальный кризис.
С подоконника донёсся ленивый зевок. Кот Трамп, развалившийся на солнышке, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ты опять за своё, человек?», махнул хвостом и снова погрузился в дрёму.
Я хмыкнул и пошёл приводить себя в порядок. Душ – быстро, по-солдатски, смыть пот и запах секса. Чистая футболка, джинсы, кроссовки. Я проверил тайник: флешка с биткоинами мирно покоилась в пульте от телевизора, зажатая между отсеками для батареек. Никто, кроме очень дотошного копа или кота с садистскими наклонностями, её бы не нашёл.
Достал телефон-раскладушку и набрал Джей Ти.
После трёх гудков в трубке раздался сонный, простуженный голос:
– Йо, братан… Ты чё в такую рань? Солнце ещё даже кофе не выпило. И я, если честно, тоже.
– Солнце уже высоко, программист хренов, – сказал я, выглядывая в окно. – Встречаемся в библиотеке днем. И ещё кое-что. Прихвати Эмили, если сможешь. Мне нужен её умный взгляд на эти ваши блокчейны. И её скептическое лицо, когда она будет говорить, что биткоин – пирамида. Это меня мотивирует.
В трубке послышался шорох, а затем сдавленный зевок.
– Она согласится. Она на тебя запала. Я видел, как она смотрит на твои бицепсы. Как на график растущего индекса.
– Не говори ерунды. Просто помоги.
– Ладно, босс. В два так в два. Кстати, я вчера видел сон, что биткоин упал до нуля, а ты гонялся за мной по Уоттсу с дробовиком и кричал: «Где мои семь центов?!» Это нормально?
– Это значит, что ты слишком много работаешь. Или слишком много куришь. Или и то, и другое.
Я нажал отбой, сунул телефон в карман и вышел на улицу.
Утро в Шерман-Оукс пахло жасмином и деньгами. Причём жасмин был явно импортный, выращенный где-нибудь в Эквадоре и доставленный сюда частным самолётом, а деньги пахли свежей типографской краской и лёгким налётом лицемерия. Я вдохнул полной грудью и чихнул — организм, привыкший к ароматам Уоттса (выхлопные газы, марихуана и жареные крылышки), протестовал против такой концентрации благополучия.
Я сел в свою старенькую «Хонду Цивик» 1996 года. Она встретила меня запахом бензина, старого освежителя «сосновый лес» и лёгким отчаянием. Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель затарахтел, как трактор «Беларусь» после пьянки механизатора, но — хвала японским инженерам — завёлся. Я погладил приборную панель.
— Потерпи, старушка. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а ты — моё наказание за грехи. Но ничего, вместе выкарабкаемся. Обещаю: когда разбогатею, поставлю тебя в гараж как памятник эпохе нищеты. Буду внукам показывать: «Вот на этом ведре ваш дед покорял Америку».
Выехал с Магнолия-бульвара и свернул на Вентура, чтобы доехать до заправки на границе с Ван-Найсом. Бензин был на исходе — стрелка указателя лежала на нуле, как моральный дух российской интеллигенции. Да и нужно было снять наличные в банкомате: стипендия капала на карту, а наличка требовалась для мелких расходов и, возможно, взятки местным бандитам. Шучу. Или нет.
Солнце только вставало, окрашивая пальмы в золотисто-розовый цвет, как на открытке из девяностых «Привет из Калифорнии!». Воздух был ещё прохладным — градусов двадцать, не больше, — но уже чувствовалось, что к полудню он превратится в липкий, влажный суп. По тротуарам бежали люди. В основном белые, в дорогой спортивной форме «Лулулемон» и «Найк», с наушниками в ушах и лицами, сосредоточенными на своих пульсах и калориях. Они бежали, но при этом выглядели так, будто опаздывают на собственную смерть и пытаются её обогнать.
Я смотрел на них и думал: «Вот они, жители американской мечты. Бегут от инфаркта, который им обеспечат стейки, бургеры и литры „Маунтин Дью“. В России в это время люди бегут от инфаркта по другим причинам — от цен на гречку, новостей по телевизору и внезапного осознания, что зарплата кончилась, а до получки ещё две недели. А ещё в России бегают разве что за автобусом или от полиции. В парках — только бабушки со скандинавскими палками, похожие на лыжников-пенсионеров».
Особенно меня заинтересовала одна блондинка в розовых легинсах. Её задница была такой огромной и круглой, что ткань, казалось, молила о пощаде. Она бежала трусцой, и эти два полушария колыхались в такт, как два наливных арбуза на ветру, готовые в любой момент вырваться из плена синтетики и обрести свободу. Я притормозил на светофоре, делая вид, что сверяюсь с картой, а сам откровенно пялился.
— Вот это спорт, — сказал я вслух. — В России бабы в тренажёрный зал ходят, чтобы такие жопы накачать. Пашут с железом, приседают до потери пульса, жрут протеин ложками. А тут они просто бегают, и природа делает своё дело. Американская мечта, мать её. Или это ГМО? Или специальная диета из кукурузного сиропа и гормонов роста? В любом случае, я за. Всеми руками и членом.
Светофор загорелся зелёным, но я не торопился — сзади никто не сигналил. Я проводил блондинку взглядом, пока она не скрылась за поворотом, оставив после себя лишь воспоминание о колышущихся полушариях и лёгкий шлейф ванильного парфюма.
На следующем перекрёстке я увидел ещё одну бегунью — латиноамериканку с грудью, которая колыхалась, как два огромных колокола. При каждом шаге они подпрыгивали и, казалось, вот-вот вырвутся из спортивного топа, словно два пленника, мечтающих о побеге. Я вспомнил, что в Уоттсе такие формы были у тёти Клары, и она носила их с гордостью, не пряча в спортивные топы, а выставляя напоказ в декольте, от которого пастор Джонсон крестился и отводил глаза.
— Осторожно, сеньорита, — пробормотал я, провожая её взглядом. — Вы кого-нибудь травмируете. Или ослепите. Или спровоцируете дорожную аварию. Я, например, уже еле держу руль. И, кажется, у меня поднимается не только настроение, но и кое-что ещё. Придётся ехать на заправку с переключением передач в стиле «только левой рукой, правая занята».
Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и всё-таки поехал дальше. Впереди маячила заправка «Шеврон», и мой внутренний голос (который звучал как смесь Виктора Цоя и тренера по боксу) напомнил: «Миша, соберись. Ты в Америке не для того, чтобы пялиться на задницы. Хотя… это приятный бонус».
  
Я усмехнулся и нажал на газ. «Хонда» чихнула, но послушно ускорилась.
Потом я увидел его. Или её. Или «их»? Чёрт ногу сломит в этих гендерных дебрях. В моей прошлой жизни, в России, таких называли просто «чудиками» и обходили стороной, а тут — целая наука с местоимениями и скандалами в твиттере.