Яд изумрудной горгоны

Должно быть, Серафима Никитична над ней потрудилась, и потрудилась славно. Теперь уж девица была совсем не похожа на представительницу древней профессии. Гладко причесана, умыта и даже лицо как будто стало менее смуглым. Платье домашняя хозяйка, наверное, одолжила какое-то из своих – оно было велико девушке, но туго подпоясанный передник исправлял дело. А вот юбка однозначна слишком длинная – оттого и запнулась.
  
Беспокоясь, как бы она ни упала еще раз, Кирилл Андреевич бережно взял ее за руку и помог сесть на диван. Девушка вопросительно подняла на него огромные зеленые глаза, и от неожиданности Воробьев завел беседу:
– Как ваша рука?
Она наморщила лоб, будто пытаясь лучше расслышать, но в итоге лишь покачала головой и пролепетала с ужасным акцентом:
– Не понимать…
Тогда Воробьев, ужасно смущаясь, коснулся ее забинтованной руки и внятно спросил:
– Болит?
В этот раз она, по крайней мере, поняла, что речь идет о руке. Радостно кивнула, потом замерла, явно пытаясь найти слова. Но не смогла и вдруг – залепетала, очевидно, на родном языке. Быстро, много, эмоционально и, показывая то на руку, то на голову, то куда-то за окно…
Кирилл Андреевич слушал ее внимательно, вдумчиво, изо всех сил пытаясь узнать хоть одно слово и понять если и не язык, то хотя бы языковую семью. Но его познаний в лингвистике явно не хватало. Это точно был не немецкий, не польский, не французский и не английский. И не латынь, к сожалению. И даже не итальянский, хотя девушка была очень похожа на итальянку, как ему показалось.
Под конец он пришел к выводу, что это, должно быть, один из восточных языков, а в них он уж совсем не сведущ. Жестом остановил тираду девушки и развел руками, произнеся:
– Я ни слова не понял, к сожалению… Как вас зовут? Меня – Кирилл Андреевич Воробьев, магистр химии.
Но она его тоже не поняла.
Тогда Воробьев, тоже активно жестикулируя, попытался донести мысль доходчиво и внятно:
– Я – Воробьев. А вы?
Девушка рассеянно хлопнула ресницами, но все-таки на этот раз сообразила, о чем он спрашивает.
– Габи! – радостно ответила она.
– Габи… – повторил Воробьев. – Ну хоть что-то.
Однако имя не очень-то было похоже на восточное, а значит, в изыскания своих Кирилл Андреевич вернулся к тому, с чего начал…
* * *
Габи вскорости убежала, а Воробьев нехотя, как на Голгофу, вернулся в кабинет. Статья все равно не шла, и он без толку начал листать лингвистический словарь, в тщетных попытках выяснить происхождение девушки.
Он теперь уж не был уверен, что она представительница той самой профессии. Ведь Габи совсем к нему не приставала – ничего такого. И в целом вела себя очень прилично, даже скромно. Может, она в самом деле попала в беду, и Кошкин верно поступил?
После, выругав себя, что слишком много внимания уделяет посторонней девушке, хотя у него есть можно сказать, невеста – Сашенька – Воробьев достал бумагу, чернила и стал писать ей письмо.
Он и правда писал ей непозволительно мало. Один раз, еще в декабре. Сашенька ответила тогда, и довольно скоро, но Воробьев был занят, а ее вопросы показались до того скучными, что он отложил их один раз, потом второй, покуда сейчас, в начале мая, они вовсе не потеряли значимость.
Но врать про розы в Ботаническом саду и писать банальности Воробьев, конечно, не стал. Скрепя сердце, признался в своей неудаче со статьей. А после, ища поддержки, начал излагать основные ее пункты и обосновал научную необходимость оной. В результате расписался очень хорошо, на три листа с обеих сторон мелким почерком. Пока вдруг не обнаружил – что его письмо к Сашеньке и есть та самая часть, так необходимая в недописанной статье!
Это было открытие! Это было счастье ученого!
Конечно, забросив письмо, Кирилл Андреевич тотчас метнулся к печатной машинке и, на потоке вдохновения, изложил все то же самое в новом варианте статьи. Вышло недурно. Отредактировал два раза, начал редактировать в третий, но, благо понял, что уже портит и без того превосходную вещь, скорее подписал, запечатал конверт и решил отвезти ее в свой университет лично. Перед выходом захватил и письмо к Сашеньке: решил заехать на обратном пути в департамент полиции к Степану Егоровичу и, если застанет на месте, то показать письмо ему.
Жаль, Кошкин не оценил…
Бегло, совершенно невнимательно просмотрев один лист, второй и третий, он хмуро глянул на Кирилла Андреевича и взмахнул листками в воздухе:
– Это ведь ваша научная статья! Вы мне ее уже сотню раз подсовывали!
– Да, но в этот раз я ее дописал! – веско заметил Воробьев. – И в таком виде мне совершенно не стыдно показать свой труд Александре Васильевне.
– Если вы думаете, что Александре Васильевне так уж интересен ваш труд, то приложите его к тексту! А в самом письме хотя бы из вежливости поинтересуйтесь ее здоровьем, делами, планами.
Кирилл Андреевич счел Кошкина достаточно близким человеком, чтобы не скрывать, как ему претит даже мысль спрашивать об этом:
– Подобные вопросы – величайшая банальность! – поморщился он. – Я спрошу, как ее здоровье, в ответ она станет спрашивать о моем здоровье… и так до бесконечности! Я не собираюсь тратить на это свою жизнь!
– Ну отчего же, возможно, вам повезет, и Александра Васильевна напишет, что давно и счастливо замужем.
– Да что вы все заладили: замужем, замужем!.. – вспылил Воробьев. – Вы вовсе ее не знаете! Александра Васильевна дала слово! Кроме того, я уверен, моя статья будет ей интересна – она много вопросов задавала мне о химии, и обещала прочесть книги, которые я советовал!
– Простите, Кирилл Андреевич, – примирительно вздохнул Кошкин, – ей-богу я желаю вам счастья и не хочу, чтобы вы повторили мои ошибки. Я одного не пойму, если вы уверены, что письмо ей понравится, то зачем потратили время на дорогу и спрашиваете моего совета?
Вопрос был резонным, и Воробьев, подумав, нехотя признался:
– По-правде сказать, мне невозможно сидеть дома и мучительно ждать, одобрят мою статью или нет…
О том, что мучительно ждать ему пришлось бы в обществе Габи, а этого он почему-то опасался, Кирилл Андреевич решил умолчать. Но, вспомнив, добавил:
– Кроме того, я спешил поскорее сообщить вам, что ту работу – «Методы современной фармакогнозии» – ее и впрямь написал Роман Алексеевич Калинин. Я нашел научный журнал по медицине, в котором она опубликована.
Кошкин оживился:
– Вы привезли этот журнал?
– Нет. Он дожидается вас дома и служит стимулом к тому, чтобы переночевать не бог знает где, а в своей постели – после чтения не только интересного, но и полезного.
– Весьма благодарен, что заботитесь о моем досуге… – кисло отозвался Кошкин.
Но Воробьев его ворчания никогда не слушал, была у него и другая миссия в этот раз:
– В связи с последним фактом, я еще раз обращаю ваше внимание, Степан Егорович, на то, что доктор Калинин никак не мог совершить все те злодеяния, о которых вы упомянули утром. Напасть на кого-то с револьвером и прочее. Люди науки не таковы! Вы можете представить, чтобы я, к примеру, напал на кого-то с оружием? Нет, я вовсе не приемлю насилия! Уж скорее я позволю напасть на себя! Увы, но должен это признать. А потому… – он вздернул подбородок, – я осмелюсь поручиться за покойного доктора Калинина! Он жертва этого чудовищного нападения, а не зачинщик! – Помолчал и добавил. – Кроме того, смею напомнить, я никаких бессовестных поступков не совершал, но тоже был уволен – сперва из полиции, а вскоре, видимо, и из университета…
– В вас говорит солидарность с коллегой, – не прислушался к нему Кошкин. – И напрасно вы всех равняете по себе: чужая душа – потемки. К тому же, смею напомнить, из полиции вы ушли сами, а из университета вас покамест не выгнали. Ваша статья и правда недурна, так что…
  
– Не вам судить – вы мою статью снова прочитали невнимательно! – отмахнулся, не дослушав, Воробьев.
Он был несколько обижен, что к нему не прислушались, и собрался уж гордо удалиться. Но Степан Егорович остановил: