Развод в 50. Старая жена и наглый бывший (СИ)

Вадим был растерян. Это проявлялось в скупых, нервных движениях. В том, как он часто дотрагивался до волос, откидывая их назад. В такие моменты, когда растерянность смешивалась с раздражением, он тоже был прекрасно похож на Егора.
Я предложила накормить его, но в этот момент звонок в дверь поставил точку.
На пороге стояла Камилла.
– Можно мы всё-таки к вам?
Я вздохнула и взмахнула рукой.
  
– Вот что туда-сюда носимся? – Сварливо уточнила я и принялась расстёгивать балетки Римули.
Вадим показался в проёме и, охнув, улыбнулся. Камилла тут же успела шикнуть.
– Надеюсь, ты будешь держать язык за зубами!
– Да я то поддержу язык за зубами. Но ты же не думаешь, что он глупее меня и не посмотрит камеры наблюдения по этому дому?
– Да кто ему даст? – Зло фыркнула Камилла. – Просто я подумала, что я буду сейчас рассчитываться картой в гостинице и она обозначит мое местонахождение. Ну, Андрей приедет и будет скандал. А я пока не готова с ним говорить.
Я поспешно кивнула, принимая такую позицию и ни капельки не считая, что она какая-то слабая. Просто на самом деле сейчас все были растеряны.
И я даже ощущала лёгкое послевкусие трусости от того, что кинули все на Андрея и сидим такие деловые. Ещё и козни против него строим, как будто бы справедливость устанавливаем.
Да только не так это было.
Вадим с ночёвкой не остался, но поужинал. Успел и Римму покормить, и сам поесть. Камилла себе места не находила. Она бурчала под нос о том, что Андрей тяжёлый и непонятно, как она найдёт с ним общий язык в нынешней ситуации. И скорее бы хоть что-то разрешилось, чтобы врачи хоть дали какой-то прогноз относительно папы Егора.
У меня гул стоял в голове такой, что было не описать словами. Мне кажется, в какой-то момент, если бы что-то внутри тренькнуло, разрываясь, я бы даже не усомнилась, что это, наверное, инсульт ещё один для семьи.
Но к одиннадцати все расползлись. Вадим уехал. Камилла с Риммой заняли пустующую гостевую. Люба ходила из стороны в сторону, рассуждая о том, что надо будет утром съездить к папе. Я ни во что не вмешивалась. Надо, пожалуйста, пусть едет. Только меня не надо брать.
Но всё-таки Люба не удержалась.
– А ты меня не отвезёшь?
Я посмотрела на неё, как на любимого, но глупого ребёнка.
– Блин, мам, ну понимаю, понимаю. Но не могу. Когда со мной что-то случилось, папа бежал, искал.
– Я тебе могу сейчас вызвать такси.
Но сердце болело.
И дело было не в совести, которая орала. А дело было в почти тридцати годах в браке.
Сердце болело и тянуло в груди. Потому что если бы это случилось в браке, я бы сейчас слезами дорогу от дома до больницы умыла. Потому что если бы мы сейчас с Егором были вместе, я бы на себе все волосы порвала, но прямо сегодня уже бы началось интенсивное лечение.
Душа скулила, как брошенная всеми дворняжка, прицепленная к косому забору за ошейник.
И наверное ничего удивительного, что я долго ворочалась в своей постели и чувствовала, как грудь сдавливало от того, что в какие-то моменты дыхания не хватало.
А потом мобильный, противно зазвенев трелью, выплюнул на экран входящее сообщение.
Архип.
Файл.
  
Глава 50
 
Егор.
Голова была мутной и непонятной. Глаза было тяжело открыть.
Я на всякое мог рассчитывать: на то, что буду помирать в старости в окружении своих внуков. На то, что свалюсь от какой-нибудь хвори малоизвестной и плохо изученной в расцвете сил. Да даже на то, что мне кто-нибудь шею свернёт в самый расцвет моего бизнеса.
Я на всякое мог рассчитывать, но никак не мог рассчитывать на то, что меня доведёт до кондратия фоторамка с перечёркнутой свадебной фотографией. Я не помнил, как меня привезли в больницу. Я, если честно, слабо понимал, где сейчас нахожусь. Глаза не открывались, потому что веки были набиты свинцом. Дышать было тяжело и проблемно.
Я периодически различал разговоры.
Вот взвинченный и нервный голос Андрюхи:
– Да, я понимаю, понимаю. Но и меня кто-нибудь может понять? У меня отец лежит после инсульта, и непонятно, что делать. Все меры, которые можно предпринять, уже приняты. Но я по-прежнему остаюсь в состоянии того, что неясно: выйдет отец из больницы или нет. Поэтому давайте как-то сами мозги включите.
Он раздражался. Я прекрасно понимал почему. Даже в замутнённом сознании я чувствовал, что Андрюхе всё это не нравится. Не готов он к большой ответственности. А ещё что-то пытался мне доказать.
Не готов мальчик. Не готов.
Когда приехал Архип, я понял, что он тоже в принципе недоволен. Потому как тяжёлая ладонь легла мне на грудак.
– Ты это отдыхать-то отдохни, но не залёживайся. А то знаешь, я много лет назад предложил тебе Маринку мне продать, то сейчас в принципе я возьму за бесплатно то, что мне нравится и вполне устраивает. Жаль, родить уже не сможет. Но в остальном мозги-то у неё всегда были. Да и моська жуть до чего смазливая.
И садануло всплеском ревности. Прям по всем нейронам ударило так, что захотелось рявкнуть, встать, чтоб свои поганые, грязные лапы не смел тянуть к Маринке. Она ж такая у меня: с одной стороны сдержанная, утончённая. А с другой стороны – схватит за печень. Это всегда в ней нравилось Архипу. Поэтому, мне кажется, он не мог ни с одной из своих жён нормально найти общий язык. Потому что выбирал изначально не тех. Выбирал примитивных, глупеньких. И считал, что сам всему их научит.
Я вот выбирал другую: немного упрямую, но вовремя умеющую закрыть рот по поводу своего упрямства. Я вот выбирал другую: ту, которая стала матерью, хранительницей домашнего очага и в принципе очень надёжным для меня партнёром по жизни. Мне иногда казалось, что всё, что произошло в последнее время, это какая-то дебильная насмешка судьбы. Причём насмехалась судьба исключительно над Маринкой.
И ничего удивительного, что я лежал на больничной койке, не в силах пошевелиться, потому что это была своеобразная расплата за моё безрассудство и глупость.
Но Марина у меня хорошая. Даже несмотря на её дебильные свитера, от которых меня и в состоянии овоща мутило.
Я не знал, что происходило там, снаружи, просто чувствовал, что мне хуже, чем плохо. Намного. Как бы я не пыжился, как бы я не старался, но рукой взмахнуть сил не находилось.
А ещё не находилось сил, чтобы открыть глаза. Наверное, темнота пугала больше всего. Я как-то запоздало ощущал, что мне ставят капельницы и куда-то везут. А потом везут обратно. Обследование, что ли, какое-то делали? Не понимал.
И когда глаза удалось приоткрыть, медсестра, охнув, попыталась со мной заговорить. Только свет резанул по зрачкам мерзко, отвратительно. Снова закрыл глаза. Представил, будто бы наступила ночь. И казалось бы, если наступила ночь, я должен был видеть сны, а видел воспоминания.
Люба на качелях и леденец здоровый, с её голову выклянчила, а то, что обязательно если не съест, то будет грызть по ночам. Знал, что врала. Она потеряла интерес после того, как три раза его облизнула, и Марина, смотрящая на это со стойкостью оловянного солдатика. Иногда её стойкость напоминала стойкость Атланта.
Я не предполагал, что у меня всё пойдёт через одно место в тот момент, когда мы разведёмся. Мне всегда казалось, я такой сильный, такой смелый, такой правильный, а по факту оказалось ни фига. Смелая и правильная здесь одна Марина, и поэтому она, как только стала отдаляться от семьи, семья стала рассыпаться.
В следующий раз я услышал Андрея. По моим ощущениям, наверное, на следующий день. Не было ничего сокровенного в этом разговоре. Только раздражение.
  
– Вместо того, чтобы куда-то уезжать, могла бы приехать.
Я не понимал, с кем он разговаривал, но чувствовал, что уровень тестостерона зашкаливает. А когда отключился и подумал, будто бы мне вдруг стало легче, то придя в себя, расслышал голос Ляли — легче не стало.