Великий и Ужасный - 2 (СИ)
Он так и не явился в Орду, чтобы начать цивилизованную уличную торговлю. Я думал, он вообще сдох, ан нет — живой, курилка.
— Давай, иди сюда! — вяло махнул рукой я. — А чего вы сказали, что он героический?
— А он ломом статую с крыши картинной галереи сковырнул и одного мясного голема придавил! Но и сам сверзился — и вот, пожалуйста… — мощная Машерочка подхватила алкаша на руки и внесла в двери Орды, в самый зал, где я вел прием пациентов, и опустила на стол передо мной.
Я крепко ухватил стило, оскалился, когда шип снова — в который раз за сегодня! — впился мне в ладонь, выковыривая еще сколько-то крови. Что там? Открытый перелом? Значит — этому тоже фигачим Илизарова и красный крестик, на большее мне сил не хватит.
— Говори! — рявкнул я.
— Что? — не понял Мефодий.
— Говори давай, иначе один раз сработает — и всё! А я понятия не имею, что там у тебя за дрянь еще по организму разбежалась!
— Придурок, скажи — «Моя жизнь принадлежит Орде»! — прошипела в самое ухо пьянице Машерочка.
— Моя жизнь принадлежит Орде! — удивленно сказал Мефодий.
— Давай руку сюда, соратник…
Никогда не думал, что фраза «мы в ответе за тех, кого приручили» будет для меня значить изображение на грязном предплечье едва знакомого алкаша чего-то наподобие сложного хирургического приспособления. И что это реально сможет помочь ему вправить кость в ноге!
Я грянулся лбом о стол в тот самый момент, когда голень Мефодия одновременно с законченными татуировками заполыхала невыносимо ярким золотым свечением. Ну всё, закончили на сегодня… А за платьишком для эльфийки мы так и не сходили, какая досада!
* * *Честно говоря, я смутно помню, как добрался до лежанки в подсобке. И кто укрыл меня одеялом, и подсунул под голову скатку из второго одеяла — тоже. В сонном бреду мне казалось, что это была Эсси, как будто она сидела некоторое время рядом и гладила меня по голове, и укрыла еще чем-то, когда у меня начался озноб — но разве можно верить горячечному бреду? Эсси ведь дежурила на крыше Орды, со штуцером, караулила, чтобы никакая заплутавшая тварь не подобралась незамеченной. Или — нет?
* * *Когда я проснулся — было опять светло. Получается, я продрых всю ночь? Гудение голосов, запах оружейной смазки и пороха, жареного мяса и кофе возвещали — жизнь не окончилась. Я выпутался из-под целой стопки одеял, принюхался и поморщился — пропотел я знатно! И потерял килограмм пять, не меньше. Поднявшись с лежака и пошатываясь, я выбрался из подсобки через склад на задний двор, забрался на цистерну с водой, сунул голову в люк и спросил:
— Витенька, ты там?
Молчание было мне ответом, так что как есть, в грязной одежде я головой вперед плюхнулся в цистерну. Нужно будет сменить воду, однозначно… Немного отмокнув и придя в себя, тяжко полез наружу. И нос к носу столкнулся с Петенькой Розеном и его головорезами.
— Охренеть, кого я вижу, — смахнув с лица мокрые космы, сказал я. — Кавалерия из-за холмов.
Броня на опричниках была с явными следами боя: вмятины, подпалины и царапины покрывали ее чуть менее, чем полностью. Лица знакомых бойцов — Талалихина, Козинца, Грищенко, Поликарпыча — были закопченными и усталыми.
— Бабай? А ты какого черта в цистерне делаешь? — удивился Розен.
— Пытаюсь достичь дна, — усмехнулся я в ответ. — Пошли кофе пить, мужики.
— Кофе? У вас наливают кофе? — прохрипел Козинец. — Не, вы слышали? Там война везде, народ в перманентном охренении пребывает, трупы живые по улицам ходят, а тут — кофе…
Я принюхался:
— И шаурма. Витенька делал, он всегда чуть-чуть пережаривает донер, любит хрустящие корочки. Баранина, м-м-м-м!
— О, Боже, — вздохнул ротмистр Розен. — Мы в раю?
— Вы в Хтони. Пойдемте, пойдемте, я скажу, чтобы вам на стол накрыли, а сам потом переоденусь.
Я не знаю, чье явление было воспринято с большим энтузиазмом — мое или опричников, но стоило только мокрой роже одного полуорка появиться за стойкой, как битком набитый зал заорал:
— Лок-тар, Бабай!!! Доброе утро!
А невесть откуда взявшийся почтенный кхазад Фриц Дюрхденвальд радостно буркнул:
— Хуеморген, спящая красавица! — это он варил кофе, пока Витенька управлялся с донером.
А когда в помещение через подсобку протиснулись опричники, народ снова заорал:
— Наши! Наши в городе! Е-е-е-е!!! — вот так вот, и куда делась классовая ненависть жителей сервитута к опричникам?
Я посмотрел сначала на служивых, потом — на почтенную публику, и проговорил:
— Давайте, пацаны, накройте тут воякам всё как положено: мясо, сыр, зелень, кофе, пиво — что захотят! Видите — их помотало! Нас тоже помотало — но мы же Орда, а? Нам похрен! Гляньте на лица этих свирепых вояк с орлами на доспехах — они в шоке! Они думают — эти ребята сошли с ума, вокруг них ад, а они пьют кофе! Ой, можно подумать до этого мы жили в спа-салоне, а?
— Гы-гы-гы-гы!!! — слитный гогот десятков глоток был мне ответом. Мигом освободили стол, на нем тут же принялись появляться напитки и закуски: — Ешьте-пейте мужики! Тут безопасно, это Орда!
А я пошел переодеваться.
* * *В моей квартирке было непривычно чисто. То есть у меня в принципе бардака не водилось, потому как вещей имелся самый минимум, да и проводил я в этой однушке всего часов пять-семь в сутки, когда спал в первой половине дня. Но — все вещи были выстираны и выглажены, и сложены стопочками, белье на кровати сияло белизной и свежестью, даже занавески… Физическое наличие занавесок голубого цвета в принципе настораживало. Пол — стерильный, сантехника — сверкающая.
— За то, что ты вчера сделал, у нас, лаэгрим, тебе вручили бы «альта кар». То есть — признали бы такое деяние великим и отметили бы его браслетом из черных ониксов и рубеллитов, — сказала Эсси, выходя из ванны.
На девушке был тот самый черный джинсовый комбинезон и желтые резиновые перчатки. На голове — косынка, скрывающая острые ушки.
— В каком смысле — великое деяние? — даже не знаю, чему больше удивился — такому ее словесному пассажу или наличию эльфийки в своей квартире. — Я просто рубал тварей, я это тут постоянно делаю…
— Нет, ты проявил акт самопожертвования. Ты лечил, хотя мог умереть. Делал это ради окружающих, не щадя себя. И в культуре лаэгрим, и в христианской традиции — это высшая мера героизма, — она посмотрела на меня своими невероятными глазами и, черт побери, кажется я увидел в них кое-что, кроме обычного интереса и капельки жалости!
Я так и сказал:
— Послушай, мне дико приятно, что ты так хорошо обо мне подумала, но… Я — урук. Бабай Сархан из Сан-Себастьянской Хтони. Как сказал Перепелка — крысиный король. Ни о каком героизме я и не думал, понимаешь? Все эти люди, орки, гномы… Все они теперь у меня вот где, — я продемонстрировал кулак. — Теперь все они — Орда, хотят того или нет. Я не мог упускать такой ценный ресурс. Это чистой воды эгоизм, никакого подвига тут нет.
— Говори что хочешь, страшный Бабайка, — она подошла ко мне опасно близко, я чувствовал хвойный запах ее волос. Эльфийка смешно наморщила носик: — Я уже поняла — ты славный парень и добряк.
И вдруг, высоко-высоко приподнявшись на цыпочки, поцеловала меня в щеку! У меня аж искры из глаз полетели, честное слово!
— Ого! — сказала эльфийка, отпрянув. — Это что такое? Это ваша, урукская магия?
Моя рука, всё правое предплечье, покрытое иероглифами теперь до половины, сияла и переливалась золотом, и я просто самым своим нутром ощущал, как снова восполняется запас этой самой маны-праны-саирины.
— Эсси… — задумчиво проговорил я и потрогал то место, которое только что коснулись девичьи губы. — А можно еще?
— Ну, нет! — усмехнулась она. — Пойду, последнюю партию одежды сушиться повешу. Надо же аванс отрабатывать!
— Мы еще за платьишками в город сгоняем! — проговорил я вслед эльфийке, провожая взглядом ее тоненькую фигурку. — В счет премии за убитых упырей! Ты классно стреляешь! И вообще — большая молодец, хорошо держишься.