ГородоВой

Нам с Мо надо было на первый стеклянный этаж. Часть пути она провела на моих плечах, шее, спине, груди, если считать постукивавшие в неё крохотные ножки в ярких ботинках, но переходов пять (не подряд, вразбивку) вполне сносно проделала сама, успев даже проверить такие способы преодоленья ступеньки, как прыжок зайцем (двумя ногами) и по перилам, не касаясь ступеньки собственно (ступеньки там были – лестницы это про то, что чем старше, тем лучше).
  
Расчёты мои подтвердились: меня тут же приспособили для переброски шкафа с одного конца этажа на другой. Чудом договорившись с Мо, что играть в принцессу в карете (шкафу) и папу-лошадь мы не будем, чудом отговорившись от другого шкафа из соседнего кабинета и, судя по взгляду из ещё одного кабинета, – не последнего (возможно, это и не вежливо: помогать лишь своей матери), мы, наконец, собрались – точней, мать собралась – и пошли к лифту.
У неё болели колени и пользоваться лестницей она не любила. А я усмирял свою лёгкую – вибрирующую где-то в рёбрах и вокруг глаз, в глазницах – тревогу тем, что иду со «своей» (на одну свою – два незнакомца, Мо тоже как будто почувствовала и прижалась ко мне поближе, сильно (для неё – сильно) сжав мне ладонь и притихнув) и народу в здании ещё уйма, так что терять пол и стены или предпринимать времязатратный манёвр вроде перевозки в другую часть города лифту просто не выгодно. Вот опять: спасибо, родные лифты, теперь у меня до седых волос, видимо, будет магическое мышление.
Люди куда-то пропали.
И звуки их – тоже.
До лестнично-лифтовой клетки мы дошли в полном безлюдье и тишине.
На самой этой клетке было так же пусто и тихо, кроме…
Сперва появился мальчик. Верней, мы его заметили. Он лежал у лестничного проёма, закинув туда удочку, и сосредоточенно глядел вниз.
– Простудишься на полу, – выронила мать как-то тихо и неуверенно.
Потом появилась девчонка. Вот она-то точно выскочила из-за стены, как чёрт, как говорится, из табакерки. Увидев нас – улыбнулась какой-то странненькой – не то механической: когда растянуты только губы, а глаза не участвуют, – не то безумной – не идиотической и бессмысленной, а с каким-то своим, не логичным и не человеческим смыслом – улыбкой. И принялась скакать по клетке кругами, потом хаотично, высоко задирая коленки, острые и почти уже подростковые, и отмахивая руками ритм – я почти слышал свист.
– Дети, вы чьи? – спросила мать рядом как-то (на сей раз) обескураженно.
Я отвернулся и вызвал лифт. Мо ткнулась в меня личиком… Я чувствовал её сопение, слышал сопенье девчонки за спиной, в голове мелькнуло: оставить записку, где-нибудь здесь, да хоть даже на полу, «такого-то числа, такого-то года, во столько-то, в лифт вошли такие-то»… Обозвал себя паникёром и маразматиком и покосился на незнакомых детей.
Мальчишка, в ответ на вопрос, посмотрел на нас, но ничего не сказал. Девчонка не то усмехнулась, не то фыркнула, не то просто выдохнула быстро и слышно. Но она издавала этот звук постоянно при своей скачке, так что считать его реакцией на вопрос можно было лишь глубоко внутри себя – потому что там ровно, именно, сильно и безвариантно – так и казалось. Она, похоже, была всё-таки не совсем здоровой психически.
Подошёл лифт, я почти поспешно втолкнул туда Мо, осторожно придерживая одной рукой, прикрывая второй, заходя вместе, мои руки держались над ней как насторожённые птицы. Мать нерешительно – оглядываясь на детей и соображая, не должна ли всё-таки чем-то помочь – переступила грань «лифт внутри – мир вне лифта». В последнюю секунду перед тем, как двери бы склеились, – в лифт внесло – ветром, вырвавшим из мамы: «Ой!» – девчонку.
Мне показалось также, что мальчик теперь лежал перед лифтом и рыбачил (каким-то образом) в шахте, несмотря на лифт, нас и нашу плотность. Наверное, ветер галлюцинаций. (И неожиданности).
Девчонка стояла в другом краю лифта, он был грузовым, и смотрела на нас всё так же кринжово: с одной стороны открыто рассматривала – и выраженье её при этом было – или казалось – наглым, с другой – непонятно было, действительно ли она на вас смотрит и видит или просто глаза её бродят по вам, как недумающий прожектор, как насекомое по безразличной поверхности…
– Твои родители здесь работают? – мать тоже беспокоилась, но, похоже, считала, что это из-за чужих детей без надзора. – Они тебя не потеряют, ты так уехала?
Девчонка хранила тишину, свежей и консервированной в ней или из-за неё: лифт ехал долго – уже точно дольше, чем нужно – уже этажей двадцать, похоже – что-то в нём еле слышно гудело, как тихий, неостановимый процесс – вроде медицинского. Лифт ехал медленно. Девчонка продолжала фыркать, или усмехаться, или сопеть, или чем это было. Мо жалась к нам с матерью и совсем стихла. Другой девчонке было по виду лет девять, может, десять или восемь, у неё был растрёпанный неопрятный хвост с петухами и выцветшее, или линялое, или чтоб я в этом разбирался, несовременного вида платье. Грязные гольфы, морщинящие на одной ноге. Светлые волосы и, возможно, летом – веснушки.
По ощущениям, мы проехали половину пути. К тому, к чему ехал лифт, разумеется, не к чему мы просили.
Потом перевалили за половину…
Когда оставалась четверть пути, девчонка сменила возраст. Это был ребёнок лет четырёх – такой же грязный и неухоженный, но тихий, потупившийся, без странноватой улыбки, без её постоянного звука, уже не производящий впечатление нездорового психически.
Мать ошарашенно и заботливо изучала её глазами, и руки её порывались присоединиться. Я не знал, куда деть свои, в пустом пространстве вокруг них, – ни руки, ни мысли – сейчас приедем, два взрослых, один очень грязный ребёнок, мне нужно будет опять подняться по лестнице, найти её родственников…
Первый этаж – или, по крайней мере, пункт назначения. Ребёнок шагнул к нам, и теперь это чистый, вполне домашний ребёнок, с другой причёской, в другой одежде, одновременно побаивается незнакомых взрослых и ищет их помощи. Двери разъехались – на пороге толпа; ну, не толпа, а группа, ждущая лифта. Мать порывается сразу спросить: «Вы не знаете, чей ребёнок?», но закрывает рот, сделав рыбье движение, посчитав вопрос странным.
Я выхожу. Болит голова. Под черепом загорелось. Иду сквозь людей, мне нужно приставить руки к стене, упереться и постоять, чтобы это прошло.
Оборачиваюсь: они не вышли, мать положила руки на плечи девочке, люди заходят в лифт, и они уезжают, не закрыв двери, – не вверх, а куда-то вглубь и вдаль, по коридору, облицованному чёрной плиткой, с чёткими белыми контурами (цемент? клей?..).
Голова отворачивает меня, резко и больно, вдавив в стену. Я тяжело дышу, набираю воздух ртом и задерживаю дыхание…
На какой-то момент отключаюсь.
А потом прихожу в себя на стене, осторожно отклеиваюсь и начинаю осматриваться. Холл тот же, здание то же, проход между лифтом и холлом, кажется, чуть длиннее… Двери лифта здесь. Но перпендикулярно есть дверь, её не было, и за ней ещё одна лестнично-лифтовая клетка. Я слышу, как лифт едет там.
…Приехал.
Выпускает толпу, то есть группу…
Перпендикулярная дверь распахивается, группа в ней, из неё, и что-то в группе уловимо-неуловимо-СССРовское. Зимняя одежда (из уловимого (у меня был май)), женщины, мужчины; и среди них – моя мать…
В чёрной шубе, какой я не помню, чёрной меховой шапке, какую я не обязан помнить, я же не запоминаю её шмотьё, но всё-таки, всё-таки… Своего возраста. Рядом – какой-то мужчина, её возраста – не факт, что муж, может, просто коллега, они разговаривают.
Подхожу, чувствуя себя обречённым, и идиотом, и несуществующим:
  
– Мам, – дурак… но что ещё оставалось? – Всё хорошо?
Запнулись об меня – слухом и взглядом. Теперь изучают слегка напряжённо. …Не знает. Впервые видит.
– Простите?
А ещё – не знаю, как, но я понимаю – у этой женщины никогда – не было – детей…
– Пойдём… – что-то в моём лице, видимо, заставляет его осторожно взять её под руку и настойчиво потянуть к выходу.