ГородоВой

– К тебе кто-то приехал, что ли? – спросила хозяйка борделя с перил, и старик понял, из какой квартиры их дома идёт звук.
– Ага, внучка.
– У тебя внучка есть?
– Внучка брата.
– У тебя есть брат?
– Щас я скажу, чтобы выключила.
– Да не, чё там. У меня тоже все веселятся под эту музыку, – она показала носом на дверь, одну из дверей, принадлежавших ей. – Передавай привет.
  
Старик поднялся к себе и почему-то вздохнул у двери. Почему-то помедлил и открывал дверь тихо и аккуратно, хотя голова его не считала, что надо войти незамеченным, просто он сделал это и уже не следил за тихостью и невидимостью в прихожей, вылезая из обуви и снимая куртку, влезая в другую обувь, никто пока не давал понять, что он услышан и опознан и будет теперь тоже влиять на происходящее.
В квартире было темно и громко.
Он заглянул в комнату: Ира и квартирантка сидели на подоконнике с радио, окно было открыто, они колдовали с громкостью и хохотали беззвучно, поскольку мёртвые не издают звуков, по крайней мере, своих, но так сильно, густо, включённо в это и наполняя пространство собой, что он застыл, чем-то втягиваемый внутрь этого их (чужого) занятия. Раньше он никогда не видел на ней крупных, сильных, больших эмоций. Он никогда не видел её, когда её много. Они не замечали его.
Он пошёл на кухню и принялся готовить какой-нибудь ужин. Он вспомнил, что минимум один человек знает, что он уже дома и может остановить музыку… Тут во дворе послышалась третья партия: Вивальди. Кто-то включил Вивальди так же громко, как ярость и дискотеку. Кто-то из дома напротив. Это было уже какофонией. И это уже надо было кончать.
Вместо этого он спустился на этаж ниже, чтоб встретить хозяйку борделя, но на перилах её уже не было. Он подошёл к двери, одной из, но… брезговал? Да нет. У него были сомнения. Не насчёт того, что за дверью, и не насчёт того, за какой именно она из дверей, хоть он и не знал этого, насчёт того, должен ли он сделать то, что даже не очень хочет, хотя за этим пришёл. Ира не показала, что хочет, чтоб он её пригласил.
Он развернулся и пошагал к себе.
В этот раз его квартирантка была за свадьбера со своим радио, подоконником и улыбкой, т.е. вообще-то его радио, его подоконником и её улыбкой, а Ира танцевала на его полу и потом на его диване и потом опять на его полу, и он отметил: они почти высохли, брызги с неё не летели во все поверхности этого дома, как человек танцующий, она оказывалась лицом то к одной, то к другой части света и потому наконец – это не значит его облегчения, удовлетворения или чего-то ещё, это значит только финал – увидела старика в дверях.
Сначала остановилась она и остановилось её лицо, ставши злым. Он напомнил себе, что это черты, а не эмоции, и улыбнулся ей в знак приветствия. Она улыбнулась, мучаясь и скрывая – якобы – раздражение. Она подошла и дотронулась раненой рукой до плеча его квартирантки. Плечо перестало смеяться, и скоро остановилась их партия в музыке.
Вивальди и ярость какое-то время носились ещё во дворе между окнами и ушами, и ярость, конечно, пыталась вызвать диско на разговор и, может, понять, что с ним произошло, куда и почему оно делось, а Вивальди звучал без перебоев, однажды включённый и, кажется, не вовлечённый в чужие разборки, поэтому ярость сдалась и остановилась, пораненная этим опытом совместного, а Вивальди висел над двором ещё пару минут, как святой, хоть и страстный, очищенным от остальных, потом ему тоже дали покой.
Старик и мёртвые слушали это в молчании и темноте.
Он сказал:
– Классно у вас получилось.
Это было почти настоящее его мнение.
Потом он сказал:
– Я заснял вам полтора музея, можете посмотреть у меня в телефоне. Если интересно.
А потом сказал ещё:
– Ира, ты можешь не уходить. Если хочешь.
Ира ушла. Девчонка смотрела его записи. Он готовил себе еду, а потом безразлично, птичьими порциями отправлял её в себя. Следующий день предстоял тоже выходной.
– Приве-ет! – заорали во дворе. Целясь в окна его подъезда и близких к ним с мёртвой этажей. – Кто слушал Хит fm? – голоса были ржанием молодых парней, там их было несколько и было слышно, что что-то их веселит, сильно, сильнее, чем, как старик думал, можно бы развеселиться от этой ситуации. – Э-эй! – вообще он стал замечать, что голоса молодых парней в последние годы его раздражают: они, как один, отдавали футбольным полем, быком или конём, чем-то, чего физически до опасного много, а умственно до опасного мало, и, если в его дебрях и пробегала мышь мысли: а вдруг его голос в их годы был точно таким же, он не находил это тем, что может быть оправданием.
– Что, совсем оборзели?! Ну-ка чешите отсюда, милиция уже едет!
– У нас полиция сейчас! – это один. Другой, следом: – Заткнись!
– Сам заткнись, урода кусок!
– Да я вообще красивый!
– А он вообще-то красивый!
Им не ответили. Девчонка смотрела на них, прислонясь лбом и плечом к стеклу, она не двигалась, он не видел её эмоций, но затылок её и наклон плеча создавали картину серьёзную или грустную, он сделал шаг, чтоб подойти к ней, но не пошёл.
– Человек, кто слушал радио, – это была кричалка, – выходит сюда!
– И получает в морду, – это было тихо.
– И получает конфетку! – это было громко.
– Та-ак, ладненько, – это было после смеющегося и чуть тише болтающего ожидания, – Кто слушал классику? – это повернулось к дому, своему для парней и чужому для старика и мёртвой. – Выходит и получает пизды! – это было смешно, для них.
– Пидорасы! – это было после ещё одного ожидания. Просто так. Кажется, это не было мнением о тех, кого они звали.
Потом они двинулись в подъезд его и девчонки. Он и она смотрели за ними, теперь уже стоя рядом, а потом подъезд съел и переварил их со всеми их звуками.
Старик и девчонка вернулись к своим, если можно их так назвать без натяжки, делам, но продолжали прислушиваться, не всплывёт ли какой-нибудь звук, рассказавший бы о перемещениях тех парней по подъезду, их приключениях в нём или, может, уже на воле, старик опасался, что с них станется обзвонить абсолютно все двери, но тогда кто-нибудь наверняка прогонит их раньше, чем он, а если они и позвонят ему, то он явно не тянет на слушателя Хит fm, но подъезд ничего не рассказывал. Они слушали ночью, просыпаясь и думая, по крайней мере, он, перестали слушать только на утро, по крайней мере, он, в этот раз она не приготовила никакой яичницы.
– Ну что? Куда мне сегодня сходить для тебя? В кино? Только знаешь, я пересказываю фильмы, как утка пердит, честное слово. Тебе не понравится. Но я постараюсь.
Вообще-то он знал, что она откажется. Помотает головой или ещё как-то даст знать. Хорошо, что усмешка её при этом осталась доброй или, по крайней мере, казалась такой. Старик вдруг подумал, что, кажется, не сумел бы объяснить, найдись кто-то, кого б это с какого-то несуществующего в мире рожна, т.е. не было в мире такого рожна, которое бы заставило кого бы то ни было, несуществующего в мире – с ним та же фигня – несуществующего в мире кого-то, т.е. не было в мире ни него, этого кого-то, ни рожна, конкретного т.е. рожна, а не рожна вообще, задать этот вопрос, чем он занимается по выходным. Занялся бы, если б – естественно – ни девчонка.
– Погода для молодых, – прокомментировал он новости, сообщаемые окном. И ещё подумал, что никогда не ощущал свой возраст: когда его звали ребёнком, он не ощущал себя тем, что, похоже, вкладывали называвшие в это слово, теперь это повторялось со стариком, он просто чувствовал себя человеком, каких-то, наверно, лет и так далее. Интересно, как было в молодости? – Скучаешь по прогулкам? – солнце потрогало край его недоопустошённой тарелки, которую он решил оставить до обеда, и нос девчонки, сидевшей всею оставшейся собой в неплотной околошторной тени, цвета осени, точнее, цветов осени, поскольку каким-то образом листья, оставшиеся ниже уровня их этажа, всё равно подсвечивали воздух. – Ну, по дневным. – ведь раньше она бывала на воздухе ночью. – Или вообще по прогулкам.