Цыганочка с выходом

Стояло золотое зауральское лето, совсем непохожее на осень, упоительно пахло арбузами, загоревшие и тихие горожане на улицах, совершенно чужая жизнь, и среди ближних к «Тихуане» улиц бродили лилипуты в ожидании отъезда…
Все приедается и канкан в том числе.
Через два дня я вдруг открыла, что просто жить вот в таком городе — совсем неплохое занятие. Я бы, наверное, осталась в этом светлом и большом Красноуральске, так думала я, пока мы ходили и гуляли; София вприпрыжку обгоняла меня, потом еле-еле плелась сзади, нам тут нравилось и место, и даже время, в котором мы жили.
  
Говорят, при прежнем губернаторе взрывы и перестрелки были обычным явлением. А с приходом во власть генерала Соболя за год установился тот порядок и тишина, что по ночам можно было, не боясь выйти на улицу и через час вернуться целым и в манто, если, конечно, вы его накинули, отправляясь в киоск за сигаретами.
Прошла неделя, часть актеров разъехалась по домам, «Мерседес» с реквизитом охраняли два грузчика и изредка мы с Софией. И вот наш антрепренер Илья Иосифович, наконец, позвонил в «Тихуану» из Львова, и радостно сообщил: через неделю, даже меньше, новый автобус должен был припарковаться на улице 8-го марта и вывезти остатки труппы на дорогу к Таллинну.
Мы обрадовались, как дети, и в полдень пошли есть мороженое на местный вокзал. Через каждые двадцать минут длинные составы, тепловозы, маневровые «жучки», скорые и электрички стучали мимо с запада на восток и с востока на запад…
Вокзальное кафе — голубые столики. Мы уселись с краю в диком садике, сером от пыли, в глубине его на лавочке под гипсовой фигурой мирно почивал местный бомж Мурадым-ага. Бывают страшные бомжи, а бывают безобидные — Мурадым-ага был приличный бомж.
София, которая в канкане прыгала и вопила заразительнее всех лилипуток вместе взятых, первая вскочила и потянула меня к выходу.
— Ну, пойдем? — тягучим голосом спросила она, наблюдая, как из скорого «Москва—Таганьск» вывалилась толпа пассажиров и, обгоняя друг друга, помчалась к маршруткам.
— Подожди, сейчас пробегут, а то копытами нас затопчут, — чуть не подавилась я ложкой, укоризненно глянув на Софию. Прима лилишоу несмотря на свои 39 лет, выглядела, как большая немецкая кукла — такие раньше продавали у нас в Сапожке, когда я была соплюшкой, и все куклы в мире мне были нужны, необходимы и обязательны. Мне ее так и не купили — загорелую Урсулу в клетчатом фартуке и кружевных трусах.
— Ну, и есть ты здорова! — София вздохнула и огляделась. Вокзал жил своей сумасшедшей жизнью и не надо покупать никакого билета в кино, иди на вокзал и смотри бесплатно.
Под мостом на длинной красноуральской платформе женщина повисла на мужчине, обнимая и прощаясь, я забыла вытащить ложку изо рта — так ей позавидовала.
«Надо же, — подумала, — любит его как…»
Вот мне, к примеру, никого не хотелось поцеловать, еще чего!
«Сан-Бернадетто» было написано на куртке у мужчины, которого обнимала женщина. Мужчина, каких вагон. Ничего особенного, и за что его любить?
Да я его за рукав трогать и то не стала бы. А она его любит… Завидно все-таки.
Наверное, он ей слова всякие говорит, целует в ушко, в шейку и все такое… В общем, полный набор лапши. Знаем мы таких. Но — она-то верит. А на вид — умная. Непонятно.
София ждала и вертелась на месте, как птичка в красной ситцевой юбке, детских сандаликах и с не накрашенным личиком в конопушках.
— Ты куда глядишь?.. Ой, как она его хочет, ой, я прямо побледнела, выплюнь ложку, пошли-пошли…
А на следующий день у меня заболел зуб. Даже не зуб, а десна.
Бушуев и Евстигнеев, два грузчика, которые остались с нами караулить реквизит, всю ночь ловили рыбу в местном водохранилище, а потом весь день жарили, а мы вечером ели, и кость и еще какой-то фрагмент плавника застряли у меня между резцом и коренным, и к утру десну раздуло так, что я стала похожа на одного умного пескаря из детской сказки со взрослым концом.
КАК МЕНЯ…
В чужом городе в воскресенье все поликлиники закрыты на пыльные замки, и только мухи летают по коридорам тех поликлиник. С утра, как раз и было воскресенье, я кричала, глядя на себя в зеркало, от страха и боли. Кость из десны торчала под прямым углом, я ее потрогала, но вытащить — не хватило духу.
Софья Николаевна Никулина, и Бушуев с Евстигнеевым стояли позади меня и смотрели, как живые — набезвременно уходящую вдаль .
Идти я никуда не могла, только хлопала левым глазом, а правый был зажмурен и частично заплыл.
Евстигнеев с Бушуевым похлопали меня по плечу и куда-то ушли, перешептываясь про спирт в бутылке, где-то в загашнике, а София кинулась к телефону на предмет скорой медицинской помощи, на что получила отказ — талоны на бензин кончились, добирайтесь сами, окажем помощь на месте.
Мы переглянулись, я легла, полежала пять минут и кое-как поднялась, прижав подушку к щеке, и побрела к двери, натыкаясь на сумки и стулья.
София отобрала у меня подушку, и мы вместе, обнявшись, как две тяжелораненые стали спускаться по деревянной лестнице вниз. Дежурная женщина по этажу проводила нас прозрачными все понимающими очками.
— Артисты… — протяжно на весь этаж заключила она. — Как нажрутся, так и ходят на четырех ногах.
Мы добрели до угла и Никулина С.Н., прислонив меня к стене дома, поглядела по сторонам, я ее едва видела.
Продуктовые вывески палаток и ларьков не предвещали никакой возможности найти в них скорую медицинскую помощь, я сделала, было, полшага к парикмахерской, но в то утро и на ней висел замок, и я вернулась. Томность и тишина улицы 8-го марта не сулили близкого начала конца моих страданий — было ровно 5 часов с секундами.
Мимо прошли и вернулись две сомнамбулы в брюках, предложив:
— Пойдемте дамы, у нас тут койка, поспите-отдохнете…
С.Н. Никулина что-то сказала, я повернулась.
— Мы ж пошутили, — крикнул один из них, спотыкаясь о бордюр. Тихая улица.
— Ну что, куда? — тоскливо заныла я.
— Давай к остановке, а там спросим, где тут приемный покой и…
Около нас притормозили две бродячего вида собаки и стали ждать, что мы будем делать с углом дома, мы стояли, собаки встали в очередь и ждали, около нас остановился белый «Линкольн», и я сразу подумала, что у меня начался бред.
Главное — произвести впечатление.
Нет, нет, главное — в любой ситуации постараться выжить…
Нет же! Самое главное — не проворонить, не упустить, схватить свою мечту за хвост, пока ее не схватили другие красавицы!
— Вы — ангел! — выдохнула я, прикрывая щеку воротником, и упала прямо на водителя этой удивительной машины, буквально за секунду до того, как он подошел к нам, всего лишь за секунду, меня подвел мой единственный открытый глаз. Но он умудрился меня поймать, и я не упала в пыль, где сидели те две любопытные собаки, ждущие того приятного момента, когда мы отойдем от угла трехэтажного дома по улицам 8-го марта и соседней Кастанаевской, и освободим им вожделенное место — телеграф, где собачьи точки и тире пишутся годами и даже сотнями лет.
— Ну вот, — тягуче засмеялась София, пытаясь оторвать меня из рук мужчины, скажу сразу, ей это не удалось, я лежала и не шевелилась. Мне было так плохо, я даже не дышала с минуту, надеясь мирно и незаметно помереть.
И когда меня, наконец, оторвали от земли, я обнаружила себя на заднем сидении машины, а впереди рядом с водителем щебетала София, ее даже не было видно за креслом, только хихиканье этой предательницы разносилось по салону.
«До остановки довезите», — хотела попросить я, но не смогла и слова вставить.
  
Машина остановилась в центре у памятника вождю всех слепых, где на доме среди прочих вывесок радостно белела эмалевая табличка:
 
«Дантист Горностаев. ЧАСТНЫЙ КАБИНЕТ».
 
Я начала вылезать, а София, не отрывая взгляда от водителя, сообщила, даже не повернувшись:
— Мы же деньги забыли! Наташ, слышишь? Мы же деньги забыли в гостинице, вот дуры!