Цыганочка с выходом

— Какой вы страшненький! — выдохнула Альбина. Виктор Иванович, то есть Витя, закрыл от стыда глаза.
— Обожаю! — выдохнула Альбина прямо ему в нос.
И поцелуй состоялся.
А ведь всего неделю назад Виктор Иванович воспринимал весь женский состав планеты только так — Нинка и все остальные глупые бабы.
Куда только все девалось?
СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Ольга Леонардовна Солодкина следующие два дня также приходила, как на службу в дом № 2 на Архангельской улице. Разговаривала с людьми.
  
И картина той ночи стала проявляться в ее голове также быстро, как полароидная фотография за 100 рублей. Вот только с ясностью были небольшие проблемы. Что-то там не складывалось, мешала какая-то существенная деталь.
БАЛАМУТКА
После беседы со ст. следователем прокуратуры Солодкиной — жители подъезда были взбаламучены…
Ольга Леонардовна обладала такой негативной энергией, что после разговора и даже недолгого общения с ней, почти каждый человек чувствовал себя оскорбленным в самых лучших чувствах. Некоторые становились обидчивыми на всю оставшуюся жизнь, а парочка особенно нервных душою граждан даже пытались: один — отравиться одеколоном, другая — перестать дышать во сне.
Ольга Леонардовна, между нами говоря, была на редкость неприятной особой в общении с людьми. Правда, это не мешало ей оставаться хорошим специалистом.
И вот, каждый человек, с которым она побеседовала, — невольно и абсолютно без желания на то начал вспоминать и прокручивать в уме, что же он видел в день убийства Нины Ивановны и ее сына.
Даже те, кто не моргнув, глядел в глаза ст. следователю Солодкиной, быстро и доверчиво отвечали, что в ту ночь ездили в Балабаново затариваться спичками, после того, как прощались с Ольгой Леонардовной, у дверей вдруг застывали, и та ночь, словно диафильм из школьных лет, проносилась в их голове!
19-го, НОЧНЫЕ БДЕНИЯ
В ту роковую ночь сестры Фонариковы сидели на кровати и смотрели в окно на ковшик в небе.
Сестрам — Дуне и Мусе было уже под 91 год, обе были погодками и всю жизнь прожили вместе, уйдя на пенсию докторами наук по педиатрии.
Седьмой этаж, на котором они жили, был для них горой Эверест, и птицы отчего-то любили заглядывать в каждое из пяти окон и смотреть на двух старых бабушек. Как они строят свой мир в трех непролазных комнатах, забитых мебелью, картинками и прочей чистенькой облупленной рухлядью, обласканной старыми ладошками и тряпочками из байки.
— Горим! — вдруг сказала Муся и счастливо взвизгнула: — Дунька! Горим!
И, правда, снизу повалил белый, потом черный и, наконец, удушливый дым.
— Звони на каланчу!
— На какую каланчу?!
— На пожарную!
— Может, лучше в окошко покричать?!
— Ага!
— Аааа-аааа-а!.. — завопила Дуня едва живым голосом и, наглотавшись дыма, сползла, держась за батарею парового отопления. На пол.
А умная Муся быстро позвонила пожарным, в милицию и начала спасать Дуню, поливая ей лицо водой из чайника.
19-го, БОМЖ БРЕЖНЕВ
Тот день не задался с утра…
Дверь трансформаторной будки приварили ровно в 10.35 два слесаря из 4-го ЖЭУ — Сероштан и Друц. Оба молдаване, красивые и чернобровые.
— На тебя Кузькина из 35 квартиры жалобу на трех листах накатала, — не торопили, ждали, пока Илья Леонидович сложит в два пакета с Майклом Джексоном и Христом свои пожитки. — Мы читали, — похвастались они.
Илья Леонидович покосился на промытые окна Кузькиной и даже углядел, как блеснули очечки злобной бабушенции где-то в районе штор.
— Мможет, мммне с ней переспать? — почесал подбородок мирный бомж и, взяв в обе руки по пакету, сплевывая, пошел к окнам Кузькиной в то самое, повторяю, утро. — Чего, хоть она писала-то? — сделав шаг, вернулся, решив послушать про себя, все-таки приятно, когда про тебя пишут.
— Мочишься ты на стену, — подумав, вспомнил Друц и зажег газовую горелку.
— И какаешь, — поддержал коллегу Сероштан, — в смысле испражняешься, — быстро уточнил он и начал приваривать дверь трансформаторной будки.
Начался светлый ливень, мимо с колясками пробежали две молодые мамаши, проехала старая немецкая машина, поблескивая хромировкой, и бомжу стало грустно на всю эту жизнь. Он постоял с пакетами посреди асфальта и понуро пошел к вокзалу.
День быстро кончался.
Нужно было искать ночлег, и Илья Леонидович решился.
Выждав момент, когда из ближнего подъезда вышли два мужика с спортивными сумками, он быстро юркнул в него.
Было примерно половина двенадцатого.
Илья Леонидович не был грязным бомжем, он мылся, по возможности. Хотя, конечно, не блистал. Но некоторые, да какое там, многие мужчины его возраста, ночуя в собственных квартирах, выглядят и пахнут немногим лучше (понюхайте, если не верите). Конечно, то, что Илья Леонидович бомж — было видно сразу, но он был не опустившийся человек. Он просто бродил по жизни.
— Неплохо, неплохо, — поднимаясь на третий этаж, говорил он под нос. — Совсем неплохо…
Илья Леонидович подождал, пока на четвертом этаже кто-то вышел и побежал наверх, и пошел дальше.
Но — через миг там, наверху кто-то истошно заверещал!
— А не выйти ли мне на улицу? — спросил себя Илья Леонидович и посмотрел в синее небо за окном. Редкие капли перекосили стекло и фальшиво переливались в искусственном свете.
— Погода пахнет радикулитом, — погладил бок Илья Леонидович и решил переждать чужую драму около мусоропровода на 5-м этаже. За выступом стояло ведро, и валялся веник, Илья Леонидович присел рядом с веником. Порылся в пакете, вытащил сухарик и стал его жевать.
Обычная подъездная тишина — шаги, грохот дверей, свист лифта и чей-то смех не в счет. Илья Леонидович чутко прислушивался — скоро ли можно будет подняться наверх, на девятый технический этаж в чердачную дверь, которая открывалась гвоздем за три, максимум, семь минут!
Криков больше не было, но чуткий нос Ильи Леонидовича уловил некоторую задымленность, и дыму становилось больше!
— Чад! — понюхав с минуту, определил Илья Леонидович и успокоился. Подгорелых блинов он не боялся.
И он хотел, было, пойти дальше, но нос к носу столкнулся с девочкой. Та, сморщившись, несла мешок с мусором, роняя на ходу мандариновые корки.
— Смотри у меня! — пригрозила ему сопля, засовывая мешок в грязную пасть мусоропровода.
— Все под контролем, — как можно вежливей кивнул бомж. — Ничего не боятся! — проводив глазами девочку, вспомнил повадки и прочие шалости теперешних детей Илья Леонидович. И решил подняться еще на один пролет.
Тихо. Чадом пахло еще гуще.
— Может, что-то случилось? — как-то нехорошо стало на душе и, недолго думая, он все же решил добежать до девятого этажа, хотя спать на чердаке горящего дома решился бы не каждый. И вдруг, увидел шевелящийся дым, который кусками выдувался из 56 квартиры.
Илья Леонидович пискнул, набрал побольше воздуха, чтобы закричать и метнулся вниз, потом резко затормозил, услышав, как в квартире что-то упало, и чадом заволокло предел видимости. Илья Леонидович закашлялся и увидел, как из квартиры вышла тоненькая черноволосая в длинном халате женщина, прижимая к груди сверток, завернутый в газету! Илья Леонидович попятился назад и, царапая драповым пальто голубую побелку, вжался в стену. Женщина, кашляя, согнулась, потом оглядела лестницу и прислушалась. Илья Леонидович чуть не упал, наступив на бутылку! Когда он, чертыхаясь, снова посмотрел — женщины не было! А внизу хлопнула дверь…
Брежнев не мог с собой совладать — именно поэтому он бомжевал последние годы. Илья Леонидович был раб своих страстей и делал все, что ему заблагорассудится в ту же самую секунду, когда какая-нибудь глупая или умная мысль приходила ему в голову. Так он поступил и в этот раз.
  
Набрав побольше воздуха и, отклонив голову назад, он вбежал в квартиру, из которой валил дым!