Коварь (СИ)
После того, как я позволил себе рявкнуть на молодого князя Александра, тот присмирел, стал подбирать слова, подолгу обдумывал все мною сказанное. Князь или нет, а все равно мальчишка. Пусть и повидал, как сам говорит, больше прочих, и грамоте обучен, да и в боях по всему, действительно участвовал, видно, что к вранью не приучен. Да только, возраст у него такой трудный? Он сейчас видит мир только сквозь собственную лупу, сквозь угловатую призму юношеского максимализма. Это почти черно-белый мир, в котором добро отделено от зла четкой, контрастной границей, такой выразительной, что даже глазам больно. И никто ему сейчас не указ. Он король мира, он мудрей всех мудрецов. Но в то же время готов принять авторитет инакомыслящего, революционера — плывущего против течения. Для определения собственного уровня ему нужен наглядный пример. А значит, признает над собой авторитет. Кого-то, с кем может себя сравнить. Как порой равняется дворовая шпана на местного «вожака», у которого за плечами три ходки в места не столь отдаленные, где быстро и жестко приучают «отвечать за базар». Или отслуживший в армии воин, способный ребром ладони разбить стопку кирпичей, бравый и удалой, весь из себя положительный, особенно в лице родителей той же самой дворовой шпаны — тоже знает цену словам. И приучен нести ответственность за сказанное. Князьями называются от рождения, но становятся ими не сразу. А вот каким станет молодой князь — зависит от того, на кого тот станет равняться.
Самым надежным, и порой самым гуманным и безотказным оружием в моем арсенале был мой авторитет. Вернее сказать, не авторитет, а дурная слава. Случалось, мне не раз встречаться и с бравыми вояками, которые не признавали над собой ни бога, ни черта, и душегубов, и наемников, что не особо-то кичились ремеслом, но каждое движение, все их повадки выдавали профессионалов с потрохами. И было достаточно только представиться, назвать себя, как тут же прекращались всяческие препирания, ультиматумы, условия. Любой задира тут же сдавал позиции и шел на мировое соглашение лишь бы не испытывать на собственной шкуре все те проклятия и страшное колдовство которое приписывали мне сотни толков и сплетен. А все потому, что умные, опытные люди попадались. Может в честном бою умелый наемник и смог бы меня подрезать или садануть, да вот только похваляться этим больше не придется, потому как никто ему все равно не поверит. Коварен ли я настолько как сказывают люди, жесток ли, проверять никто не решается и с удовольствием встанет в ряды тех многих, кто продолжает пересказывать залихватские байки, оправдывая свое чудесное выживание после встречи со мной не иначе как моей милостью и добрым расположением духа. Ну, а уж чтобы в грязь лицом не ударить, приписывали порой, что-то от себя, то клыки окровавленные, что выпирают аж до подбородка, то рост в две сажени, то злых духов, что окрест меня вились да злобно завывали как дворовые собаки. Такие порой небылицы плели, что в них я самого себя и не узнавал даже.
Те неудачники, что осмелились взять себе три купеческих корабля, с моим товаром, видать слухам не верили, или и того проще, вовсе не слышали про то, каков я есть. Встретившая нас у опушки леса разведка доложила, что налетчиков две сотни, все оборванцы, голь перекатная, калеченые да беглые, но руководят ими люди пришлые — кочевые. Шесть десятков конников, все при добром оружии, по виду вроде как казары, да только говор их разведчикам показался незнакомый. По смыслу догадались мои лазутчики, что и сами бандиты недовольны тем товаром, что прихватили вместе с кораблями, да и что теперь делать с такой добычей, не знают. Прочие, у конников были вроде как в подчинении, да все спрашивали, какую долю им дадут. А давать, как выяснилось и нечего. Еще доложили мне, что по всему видно — голодно пришлым людям на чужой земле.
— Очень уж неумелые охотники, — заметил один черемис из разведки. — Луки у всех на казарский манер — костяные, тугие, а даже кабана, что в дубраве окопался, взять не смогли.
Олай-черемис был, наверное, самый опытный охотник из тех, что мою разведку натаскивал и сам же ее возглавлял. Словам этого человека я верил и никогда не подвергал сомнениям. Все мальчишки, что были в его подразделении, опыта набирались стремительно, премудрость выучили, вот только таким чутьем как старый охотник еще не обладали.
— Что повелишь, батюшка? Что делать станем?
— Две сотни да шесть десятков, это конечно многовато, для нас, — заметил я, отдавая поводья одному из молодых разведчиков укутанному в маскировочный плащ. — Князька я в стороне оставлю, как говорится, не княжеское это дело — саблю марать. А вот нам с тобой Олай, да Наум, придется поработать. Помнишь, как на Чертовом луге монахов стращали?
— Одного скрасть языка или двух? — тут же спросил черемис, пригибаясь, как бы принимая боевую стойку лазутчика. Ох, и азартный же мужик этот Олай!
— Одного хватит, да только того, что самый горластый да задиристый. Ты давай с ребятами добудь мне «паникера», а я пока с Наумом стрелков расставлю.
— И я с тобой пойду, батюшка, — вдруг услышал я голос молодого Александра у себя за спиной. — Не пристало мне — воину, в стороне сидеть да дожидаться…
— Бравый вояка я смотрю, — ответил я, сдерживая смех, вызванный нелепой напыщенностью мальчишки и безудержным его рвением. — Ладно, быть по-твоему — нюхни моего пороху, будет потом чем ответить перед людьми.
Бесшумно, практически незаметно и быстро, разведчики во главе с Олаем двинулись через овраг брать языка. Разомлевшие на пригорке налетчики судачили о чем-то своем почесывая бока, жгли костры, некоторые спали, ничего не опасаясь. Всадники на лошадях держались особняком у своих укрытий, и добраться до них, выбравших открытое место на поляне у реки, было не просто. Случись драка, достать их маленький лагерь надо будет еще постараться.
— Плохо, что часть ватаги на кораблях. Все трясут товар, думают небось, скрыли от них чего-то купцы, — заметил Наум, натирая меч и блестящие детали доспехов темно-зеленой пастой из деревянной коробочки. — Попрячутся, как заварушка начнется, но мы их все одно выследим, вот только побегать придется.
— Не уж то ты думаешь, что стану я свои ноженьки мочить да по здешним болотам эту голытьбу выискивать. Вот дались они мне — как зайцу гвозди. Меня больше интересуют вон те всадники. Голытьба, пусть восвояси бежит — кто куда, не интересны они мне, а кочевников надо посечь, нескольких изловить, да поговорить с ними по душам.
— Ох, боюсь я батюшка, когда ты вот так злорадно шипеть начинаешь, да все гнешься к земле, того и гляди, в волка, невзначай, обернешься.
— Дурья твоя башка Наум! Сам пригнись! В нас с тобой росту под два метра, а мы тут торчим на ярком солнышке в начищенных доспехах как истуканы, отсвечиваем, — присев на корточки за высокий муравейник, я, ухватив за кожаные шнуры, стягивающие зерцало Наума, подтянул его еще ближе. — Вдоль по оврагу ставь стрелков, да так, чтоб друг друга видели. Первый залп — самый малый горчичный заряд над поляной, где голытьба кучкуется. Вторым — пусть заряжают шумовые ракеты, да на случай ответной атаки пусть подготовятся. Черт их знает, иноземцев, куда рванут контуженные после второго залпа. Дай стрелкам задание — пусть, если нужно будет, бьют шумовыми, да гонят к реке только конников, если кто исхитрится в седло сесть.
— А мне, что делать? — спросил Александр, так же, как и мы с Наумом притаившийся за кочкой.
— Тебя молодой князь я в бою чести не имел видеть, уж извини, потому желаю узнать, как готов ты к таким битвам. Станешь другом коль прикроешь мне спину в бою. Тебе чем удобней, копьем или луком? Может мечом?
— Я копьем привык, — согласился мальчишка, часто моргая.
— То, что привык это плохо. Использовать в бою следует то, что нужно, а не то к чему привык. Ну да ладно, копье, так копье, смотри только в пылу меня не задень. Я хоть и Коварь, но резаным страсть как ходить не люблю, а ну как осерчаю,