Коварь (СИ)
Не удивительно, что даже между соседей часто возникали споры, порой, кровопролитные, безжалостные. Здесь сильны еще прежние языческие обряды и традиции, не позволявшие бездумно, варварски использовать все, что только понадобится. Общинники в лесу даже дерево рубили, совершая сложные и длительные обряды. Все в их мире одушевленно, и камни, и деревья, болота и холмы, реки и озера. Все имело собственных хозяев, духов-хранителей. Разумеется, мой урбанистический подход им совершенно чужд. Я не спрашивал разрешения, если мне требовалось свалить дерево, утащить камень. Они не позволяли себе трогать дерево, над которым свершили обряд, срубили, и оно по каким-то причинам зависло в кронах соседних деревьев, так и не упав на землю. Такое дерево считалось неприкосновенным. Местные считали, что хозяева леса его просто не отдают, или обряд был совершен с недостаточным почтением. При такой общей неспешности и обрядовости, мои действия казались дикими, суетливыми, бесцеремонными. Я по натуре спринтер, если уж берусь за какое-то дело, то стараюсь приложить максимум усилий, для того чтобы как можно быстрей его завершить. Растягивать надолго не могу, иначе, пусть даже после короткой передышки, теряю всяческий интерес и потом не скоро возьмусь за прерванную работу.
Глава 6
6
Я дичал в своем логове. Чувствовал, что схожу с ума. Весна такому состоянию только способствовала. Отвлекал себя как мог. За прошедшую зиму, я значительно похудел, пообносился. Собственноручно сделанные балахон, одежда и обувь, были в заплатах, держались на честном слове. В то время, когда только обживал эту уютную, но брошенную по какой-то причине деревеньку, выжег здесь все, что только мог. Все тряпки, домашнюю утварь. Срубил семь или восемь молодых елей, чтобы их хвоей забить пустующие дома. Я считал, что если в деревне и была какая-то эпидемия, то у меня, либо был иммунитет к этой заразе, либо прививка, что мне в таком обилии всаживали и в детском возрасте, и в училище. И уж если я прожил здесь столько времени, то, стало быть, и дальше мне ничто не угрожает.
Я вышел на порог дома, с удивлением разглядывая пышный, наполнившийся буйными красками лес. Все избы покрылись патиной, легким налетом зеленого мха. Что и говорить, место сырое, но не такое как на болоте. В изумрудно зеленой траве, выбивающейся из черной земли, словно драгоценные самоцветы виднелись крошечные цветы, в лучах солнца порхали бабочки, оживилась мошкара. Конец апреля выдался таким странным и необычным. Мои ассоциации весенних оттепелей всегда связывались с каким-то крайнем неудобством. Дни теплые, влажные, ночи прохладные, иногда с заморозками. А здесь все не так. Лес удивительным образом сохранял некоторую стабильность, собственный микроклимат. Деревья как исполинские насосы выкачивали влагу из почвы не давая скапливаться в низинах и чащах. От реки дул свежий ветер создающий устойчивый сквозняк. Дни стали теплые, и даже зарядившие было на прошлой неделе дожди, не могли испортить настроение, томительного и в то же время радостного ожидания весны. В кустарнике, успевшем покрыться мелкими, только что выбившимися из почек листьями, зашуршали ветки, неясный силуэт скрылся за деревьями на тропинке в овраг. Я оглянулся в сенцы, бросил взгляд на арбалет, стоящий как раз возле входа, но в какой-то момент в гуще весенних запахов, почувствовал чуть кисловатый, аромат свежеиспеченного хлеба. На нижней ступеньке, на подстилке из сухой соломы лежал свежий каравай, небольшого размера, крынка сметаны и деревянная плошка с горсткой очищенных лесных орехов.
— Спасибо люди добрые! — выкрикнул я, обращаясь к тому, кто наблюдал сейчас за мной из низины, прячась за густым подлеском.
После истории с Гаврилой и его сыном Алешкой, люди с окрестных селищ, стали относится ко мне чуточку проще. Если вдруг встречались мне в лесу, все же подходить и заводить разговор боялись, но останавливались, кланялись издалека, снимая шапки, и тут же спешили удалиться. Вот и стали задабривать «злого Ареда» принося ему дары, чтоб не прогневался, да не наслал какой напасти. Это была очень интересная, и я бы даже сказал забавная игра. Обмен жестами доброй воли с каким-то тайным, сакральным смыслом. Идти в город, чтобы продавать все то, что я успел наковать за остаток зимних месяцев и начало весны, мне было невозможно. Мало того, что требовалась лодка, которой у меня не было, чтобы переправиться на другой берег реки, я еще не был уверен в том, что все мои поковки кто-то купит. После того как местный епископ обложил меня проклятиями с ног до головы, я не видел смысла в таком путешествии. В какой-то момент подношения местных жителей принимать просто так стало совсем уж неудобно, и потому я решил немного изменить сложившуюся традицию.
Ближайший хутор, или селище, как здесь говорили, находился в семи километрах, в глубине леса, у крохотного озера, образованного бьющими из-под земли родниками. Хуторок был славный, очень живописный. Примерно двадцать дворов, очень добротных, сытых. Если идти от моей кузницы прямо к озеру по тропинке, то, как раз выходил к капищу, языческому храму, который был как раз напротив деревни на противоположном берегу озерца. Вот туда-то по ночам я и стал подкладывать свои поделки. Первый раз решил скромно, положу пару хороших серпов и одну очень добротную косу, которую доделал за бывшим кузнецом. Буквально на следующую ночь вместо моих скромных поделок возле храма, на широком пне оказалась корзина с припасами, и мешок пшеницы, которых при моих скромных запросах хватало примерно на неделю. И что самое интересное, местные жители видели в каждом предмете, что я оставлял, некий символ. Так, если я клал на пень у капища серп или косу, мне приносили зерно или хлеб. Если тяпку, мотыгу или лопату, мне приносили овощи. За бронзовые коровьи бубенцы и подковы, мне приносили мясо и масло. За топор плюс ко всему приносили медовую брагу или мед, и похоже, были очень довольны таким символическим обменом видя в нем некую форму общения.
Земля уже подсохла, и я смог заняться углублением ям. Угля требовалось очень много, да и готовить новое железо придется самому. Из последних остатков металла, что я нашел в мастерской, изготовил иглы. Сделал еще с десяток серебряных, две золотых и бронзовые иголки. Коль скоро местные так буквально понимали наш символический обмен, то и такой намек должны уловить. Я даже не сомневался, что за добрые два десятка отменных игл из разного металла мне обязательно принесут отрез какого-нибудь полотна, а то в пору хоть самому заводить овец и осваивать ткачество. Шкуры животных, кожа, это великолепные материалы, но хотя бы нижнее белье нужно делать из нормальной ткани, ходить в коже на голое тело не очень удобно.
К счастью деревенские мой намек поняли и уже вечером того же дня положили на пень три аршина хорошего домотканого льна, и мешок овса, как бы авансом в надежде, что я принесу им еще серп или косу. Один серп у меня был, а вот косу придется делать. Благо что на этот инструмент не требуется очень уж качественное железо. Пришлось оторвать кусок проволоки от моего громоотвода, который так ни разу и не сработал, чтобы заняться косой. Для хорошего мастера, без помощников — пол дня работы не в самом авральном режиме. Я думал, было растянуть эту работу на весь день, но не вышло. Как раз перед закатом на тропинке в лесу послышались шаги и во двор мастерской пришли семеро мужиков. Двоих я знал, это были Кузьма и Иван охотники, что встретились мне в лесу зимой, когда я выследил подраненного ими лося, а вот остальные все были не знакомые.
— Беда у нас Аред — батюшка, беда стряслась. Матфей, Василия бондаря сын, пошел в лес лыко драть, да повстречал медведицу с приплодом. Поломала она Матфея, крепко подрала, пока отбили… Не ровен час, представится отрок, он Василию един наследник остался.
Я только сейчас заметил, что одного деревенского они оставили на опушке, чтоб даже на двор мне не заносить.
Рассказав историю о бедном отроке, Кузьма снял шапку и рухнул на колени, вслед за ним последовали и все мужики.