Коварь (СИ)
Одних рук на все явно не хватало, но я и не торопился. Спешить совершенно некуда. Все, что ни делал, старался изготовить как можно тщательней, хорошо обрабатывал, порой украшал затейливой гравировкой. Моя первая зима выдалась холодной, снежной. Но, за работой в мастерской, я совершенно не чувствовал холода.
Недели через полторы после моей первой встречи с местными охотниками, явился в Железенку Кузьма. Его рассказ меня очень порадовал. Рассказал он мне, что как пришел в город, почти сразу сделал все, что планировал для себя, а встречи с боярыней пришлось искать. На следующий день встретил ее на торговой площади, как раз перед посещением храма. Вот там-то, без свидетелей и передал ей мое ожерелье. Ярославна спросила, жив ли я, не сгинул ли, на что Кузьма ее успокоил и даже сказал где меня искать. В ответ на мой подарок Ярославна передала мне бронзовый браслет. Я и в первый миг нашего знакомства, еще тогда в кузне Василя, заметил, что украшения на боярыне недорогие, простенькие, что можно встретить и на крестьянке, и на простой горожанке. Ее тетки да няньки носили такие же простые украшения. Подумал еще, что если отец ее будет недоволен, то девушка и показать такой подарок не сможет. Но сожалеть теперь не было смысла, что сделано, то сделано. В благодарность за добрую весть и за то, что все как было велено сделал, Кузьма получил от меня в награду хорошее копье, вместо той гнутой рогатины что он брал с собой на охоту. От меня он ушел довольный и счастливый, да и я остался с приятными впечатлениями от добрых вестей.
Конец марта, начало апреля, по моим скромным подсчетам и тем отметинам, и зарубкам что я вел, выдались очень теплыми. Лед на реке теперь совершенно непригодный для перемещений, снег в лесу коварный, талый. Болота раскисли, низины превратились в топкие ловушки. Гостей ждать не приходилось. Случались дни, что я совершенно бездельничал. Чаще всего тогда, когда устраивал в доме большую стирку. Вещей у меня немного, а те что остались, приходилось латать и держать в чистоте. Это были мои вынужденные выходные, или санитарные дни. Я изучал толстенный справочник, энциклопедию забытых рецептов, смотрел подсказки того что, возможно в будущем мне может пригодиться. Нажег березовых прутиков и использовал их для письма и рисования. В результате все подходящие поверхности в доме и мастерской были покрыты моими записями, чертежами и рисунками. А что делать бумаги не было, береста гнулась так что не развернешь, оставались только стены да низкий потолок.
Имелся в книге раздел «изготовление фейерверков» полезный, но для меня пока совершенно бестолковый. Все рецепты начинались одинаково — Для изготовления пороха, вам понадобится селитра, уголь, сера. Для придания цвета искрам и вспышкам используйте либо сами металлы, которых в этом веке мне даже титаническими усилиями не добыть, либо соли этих металлов. Пусть хоть примерно, но состав пороха мне разумеется известен, но для этого не было ни единого ингредиента, кроме разве что древесного угля. Предположим, что и натриевую селитру я смогу добыть, но в очень небольших количествах, выжигая обычное луговое сено, а потом обрабатывая золу. Но вот где взять серу? Был бы я поближе к городу, то непременно бы поинтересовался у торговцев или ремесленников. А так в глухом лесу, замахиваться на технологии лет на двести опережающие нынешний век, это все фантазии. Да и рук мне одному не хватит всем этим заниматься. Мне бы с кузницей совладать. Летом только и буду делать, что добывать железо всеми возможными способами. А тут размечтался, решил еще и порох изготовить. Разумеется, чисто ради эксперимента, я его сделаю, пусть немного, как говорится для собственного использования, в целях самообороны. А то народ здесь вроде и тихий, а себе на уме, расслабиться не дадут.
Однажды, апрельской ночью, проснулся от того, что услышал во дворе храп лошади, да стук копыт. Оружие я держал возле настила, там же на столе имелась свеча и масляная лампа. За дверью слышался приглушенный басок, какое-то неясное бормотание.
Я откинул засов и распахнул дверь, держа оружие наготове. При свете лампы было плохо видно. Но все же разглядел рядом с дверью человека, довольно пожилого, лет сорока на вид, одетого легко, как-то, очень не по сезону, заляпанного грязью, чумазого. Рядом с оградой стоял конь, запряженный в волокушу. Коня, за уздечку, придерживала молодая женщина. Глаза у нее были полны слез, лицо искажено ужасом. Мужчина держался чуть более уверенно, но лишь услышал, что дверь открыли, тут же рухнул на колени, заламывая в руках овчинную шапку.
— Не брось в беде Аред, милостивый, заклинаю тебя всеми светлыми предками, отцами нашими, не оставь в горе.
— Ты кто такой? Тебе чего надо?
— Беда у меня, Аред. Гаврил я с Косой Ворги, что за горельником.
— Что за беда?
— Сын мой Алешка, вот-вот представится, хвор совсем. Знахарка Авдотья день шептала, ночь шептала, из сил выбилась, да не смогла помочь. Говорит, коль не боишься Ареда-злыдня, да людской молвы, ступай к нему. Может он и смилуется.
— Господи! Что же это за проклятие такое⁉ И как вы, чудные люди, не поймете, что если чужак, то не обязательно оборотень или злой колдун! Неси свое чадо, да и бабу в дом зови.
Спросонья, плохо соображая, путаясь в рукавах, стал натягивать единственную чистую рубаху, заправил ее в штаны, перепоясался ремнем и подбросил поленьев в очаг.
Гаврила внес сына в комнату. Мальчишке на вид лет семь, не больше. Бледный, с липким потом на лбу. Дышит прерывисто, резко. Я подтянул настил ближе к огню и постелил кусок чистой крапивной ткани.
— Пятый день уж как хворый, от бабкиных шептаний, ему только хуже становилось. Чахнет и чахнет.
— Хворый — вижу, а случилось то что, с чего вдруг, его такая зараза взяла?
— По рыбу он с дедом ходил, лед уж тонкий, и чтоб бадью вынуть из проруби, дед его веревкой обвязал, да вперед пустил. Да все равно вымокли оба. Дед то, тот ничего, а Алешка захворал. Я уж старика изругал, да что теперь.
— Ясно. Дальше, можешь не продолжать. Судя по тому, что ты рассказал и сам я вижу, у него воспаление легких.
Другой причины, такого отвратительного состояния ребенка, я просто не видел. У него не было загноившихся ран, что могло указывать на сепсис, или еще каких-то признаков другой инфекции. Только приглушенное дыхание, сиплое и влажное, сухой гортанный кашель и жуткий жар.
Первым делом надо сбить температуру. Для этого хорошо подойдут толченые семена малины, из того, что есть в наличии, корень алтея. Корень алтея у меня, к сожалению, только в спиртовом настое, но выбора нет. Ребенку нужно сбить температуру. Хорошо бы еще ягоды можжевельника, надеюсь, я не все извел. Сухая пармелия, эта, тоже есть, хоть и не много.
— Слушай сюда, как там тебя… Гаврил. Как только светать начнет, иди обратно и, вот где хочешь, но сыщи мне, молока свежего. Хошь коровьего, хошь козьего, хоть овцу или кобылу дои, а молока добудь.
Перепуганный насмерть папаша, только кивал, сейчас он был готов идти хоть за кровью девственницы, лишь бы не потерять сына.
Я растолок в бронзовой ступке пригоршню сушеных семян малины, добавил чуточку меда и малиновой же настойки. Все это чуть-чуть подогрел, попробовал сам и стал спаивать мальчишке. Да, температура у пацана поднялась высокая. Поездка на волокуше через лес пользы не принесла, но хоть немного остудила.
Я протянул Гавриле деревянную плошку и сказал:
— Вели жене со двора полную плошку снега принести.
— Маланья! — Тут же встрепенулся отец Алешки, — делай что Аред велит — неси снега да побыстрей!
Когда заплаканная и перепуганная женщина выбежала из дверей, Гаврила пояснил:
— Не жена она мне, сестра моя. Жена как Алешку родила, так и забрали ее предки.
— Соболезную. Понятно тогда, что ты за сына так печешься. После смерти жены, небось у себя в деревне, тоже не на добром счету?
— Народ всякое говорил, да что их слушать. Если б не бабка Авдотья…