Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Я взял в руки трубку. Направленная на окно картинка обрела структуру, хотя и слегка холодноватую. Изумруд дал четкий контур, хрусталь откликнулся вспышкой, а янтарь почти растворился. Медленный поворот заставил стекляшки перекатиться. Вспыхнула розетка, рассыпалась и собралась в совершенно новую фигуру. Механизм ожил. Получилось?
— Свечу, будьте добры.
Татьяна поднесла пламя сбоку. В теплом свете янтарь налился винной густотой, зато зеленый потяжелел. Пришлось убрать одну изумрудную чешуйку, заменив ее прозрачной гранью и крошечным золотистым сколом. Еще тест.
  
Вот, уже лучше, никакой грязи. Узор танцевал, малейший сдвиг ломал симметрию только для того, чтобы сразу выстроить новую. Это Элемнтарная геометрия, три зеркала и тщательно откалиброванный хлам.
Цилиндр переместился в протянутую руку Татьяны.
— Смотрите на свет. Вращайте плавно. Начнете трясти — не получится чуда.
Она взяла прибор с легкой опаской. Попыталась прижаться глазом вплотную, затем интуитивно нащупала правильный фокус. Ее пальцы чуть крепче сжали оплетку.
Внутри разворачивалось представление, ради которого и затевалось все это безумие. Изумрудный скол, янтарная крошка, грань хрусталя и медная пылинка сплетались в шестилучевой цветок. Мягкий поворот — лепестки осыпались, и появлялась решетка, затем многогранная звезда и причудливый морозный узор.
Оторвавшись от окуляра, девушка перевела ошеломленный взгляд на стол, на ящик с разбитой тарой, на разложенные кучки отбраковки.
— Ведь я своими глазами видела эти куски в соломе, — произнесла она. — Обычные жалкие огрызки.
— Там они валялись как попало.
— А внутри?
— А внутри их заставили радовать ваш взор.
Я самодовольно улыбнулся. Она снова прильнула к глазку, вращая цилиндр совсем медленно, смакуя каждый кадр. На ее лице отразилось выражение, ради которого любой творец готов терпеть физическую боль. Человек категорически не желал выпускать вещь из рук.
Я откинулся на высокую спинку кресла. Бедро пульсировало монотонной болью. Стол был завален обрезками картона, забракованной амальгамой и мутными черепками, которым суждено навсегда остаться мусором.
Был уже вечер, поэтому в финальной сборке участвовали только я и Татьяна, остальные успели разбрестись по своим делам.
Звать Якунчикова я не торопился, следовало удостовериться, что прибор работает как надо.
— Еще раз к окну, будьте добры, — попросил я.
Татьяна подошла к свету. Она держала цилиндр увереннее, не цеплялась за самый край, не сдавливала камеру пальцами и не трясла его, как детскую погремушку. Мой взгляд прикипел к ее кисти. Медленный проворот — стекло внутри зашуршало, мягко пересыпаясь без дешевого дребезжания, залипания в углах или сваливания в бесформенное пятно.
— Чуть резче.
Она послушно ускорила движение. Осколки сгрудились плотнее, на долю секунды узор смазался, но тут же выстроил новую симметрию.
Убедившись, что сборка легла идеально, я улыбнулся, забирая у девушки прибор. У окна вспыхнула розетка. Легкий сдвиг — и она рассыпалась в строгую решетку. Еще оборот — хрустальная грань поймала луч, развернув внутри сложную, многолучевую звезду. У свечи янтарь налился цветом выдержанного коньяка. По меркам фабричного производства будущего — слегка топорно. Но не для текущей эпохи.
Я попросил Татьяну позвать отца. Якунчиков явился в сопровождении Ефима Андреича и Степана. Резчик скромно переминался в стороне с ревнивой миной мастера. Приказчик то и дело косился на прибор.
Купец принял трубку, недоверчиво покрутил в руках. Внешне изделие не поражало воображение: оплетка, картонные ободки, аккуратный глазок да дальний торец с узкой камерой. Просто обычный цилиндр.
— Стало быть, ради этого вы искромсали зеркало?
— Именно.
— И что с ним делать?
— Направьте дальний конец на окно. Прижмитесь глазом сюда. Вращайте плавно, без рывков.
Якунчиков приник к окуляру. Первые секунды его лицо оставалось бесстрастным. Классическая реакция: мозг еще не осознал увиденного. Затем он затаился.
Попался.
Лукьян Прохорович не проронил ни звука, он слегка подался к свету, снова провернув цилиндр. Купец оторвался от глазка, внимательно изучил дальний торец, слегка потряс прибор возле уха и снова прильнул к оптике.
Ефим Андреич не выдержал, вытянув шею.
— Чего там показывают, Лукьян Прохорович?
— Помолчи.
К свече хозяин дома перебрался самостоятельно. Придвинул стекло к пламени, отдалил, провернул. В теплом свете янтарь полыхнул. Лицо Якунчикова изменилось.
— При солнце одно, при огне — совсем иное, — наконец произнес он.
— Так и задумано.
Он перевел взгляд на ящик с боем, на трубку, снова на ящик. Я отлично знал это выражение, человек начал прикидывать маржу.
— Там внутри все из этой кучи?
— Именно.
Ефим Андреич заметно воспрял духом, но я поспешил остудить его пыл:
— Не всякий бой — мусор. Как и не всякий чистый осколок полезен делу. Толстые донца крадут свет. Мутные края ломают симметрию. Хрусталя требуются крохи. Набьете камеру под завязку — получите невнятную грязь.
Якунчиков слушал внимательно. Еще раз покрутив трубку, он неожиданно всучил ее Ефиму Андреичу.
Приказчик принял вещь, приложился к глазку, сделал робкий поворот и открыл рот. Готов был поставить золотой, что в эту секунду перед его глазами пронеслась списанная ведомость.
— Ну? — поторопил купец.
— Забавно, — выдавил бородач.
— Забавно скоморох на ярмарке скачет. А это?
Ефим Андреич прилип к окуляру.
— Это… не стыдно людям показать.
Степану прибор достался последним. Резчик орудовал им грубее, зато оценивал как профессионал, придирчиво проверяя цикличность узора, выискивал темные швы от зеркал, щупал монолитность камеры, а после пробасил:
— Одну полосу я бы поровнее пустил.
— Непременно, — согласился я. — И картон выровнять надобно, и обод пустить не бумажный. Это пробный вариант, а не венец творения.
Якунчиков бережно забрал трубку.
— Сколько таких штук выйдет с одного ящика боя?
О как. Вот же купец.
— Смотря сколько будет толкового боя и ровных зеркал. Загвоздка не в сырье, а в ювелирной точности сборки.
Якунчиков задумчиво провел большим пальцем по тубусу.
— Продайте это мне.
  
Глава 4
 
Переведя взгляд с Якунчикова на трубку в его руках, я мысленно подобрался. Купец держал вещицу бережно, однако восторгов во взоре поубавилось. Разговор переходил в серьезное русло.
Дареному коню в зубы не смотрят: подарок можно расхвалить и забыть на полке, а вот с покупкой дело обстоит сложнее.
— Намерены забрать именно эту? — поинтересовался я.
— Первую, — подтвердил Якунчиков. — С нее и начнем.
— Начнем?
Оторвавшись от глазка, купец покрутил трубку, придирчиво оценивая игру света на кожаном тубусе.
— Григорий Пантелеевич, у меня во дворе ящики битого стекла, приказчики скулят об убытках, дочь с утра сияет ярче солнца, зато вы превратили мусор в вещицу. Тут впору либо к лекарю идти, либо браться за счеты.
Хваткий деляга, этот Якунчиков.
Переменив позу в кресле, я вытянул ногу.
— Тогда давайте сразу определимся во избежание пустых обид, — произнес я. — Секрет кроется вовсе не в стекле, прибор состоит из трех компонентов: ровные зеркала, выверенный угол и строгий отбор осколков. Стоит упустить малейшую деталь и ничего не получится.
  
Якунчиков машинально поглаживал край тубуса.
— Ровные зеркала достать возможно?
— Вполне. Нужны идеальные узкие полосы без пятен или сколов на рабочей стороне. Резать их придется ровно. Грязный край даст уродливый узор, малейший перекос все испортит.
— Выходит, требуется лучший резчик.
— И терпеливый. Мастера зачастую страдают избытком гонора, тоже учтите.