Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
Вера наклонилась к сумрачному детине с бульдожьей рожей, прошептала что‑то на ухо. Тот нехотя кивнул.
Так. Пораскинем мозгами.
Конечно, Вера – наш агент, внедренный в эту банду. Зачем внедрять в уголовную среду сотрудницу МГБ?.. Ладно, пока вопрос отложенный. Другое на повестке дня.
Эта компания явно затеяла что‑то. Какой‑то спектакль. Посмотрим! Я тут не один по крайней мере.
На Веру я старался не смотреть, но даже из того, что увидел, я понял, почему старый поэт был в восторге.
Она и раньше была красивой женщиной, но сейчас стала роскошной. Дорогое изящное платье, прическа, макияж, со вкусом подобранные кольца, серьги, браслет – все в одну точку, одно дополняет другое. Не потеряв красоты и шарма, она обрела светскость – теперь это была настоящая московская штучка, неуловимый отблеск столичного шика лежал на ней.
Итак, кто есть кто?
Чахоточный – это, естественно, Кучер. Он же ККК. Сумрачный, грубый Фордзон, исполненные бульварного лоска Гена и Вера, и еще один тип, массивный и немолодой, с какой‑то сонной, даже добродушной физией. Это, видимо, был Кашалот. Но ни к напиткам, ни к еде никто не прикасался без распоряжения главного. Дисциплина железная.
– Ну что, – наконец, объявил Кучер, – выпьем по маленькой, да начнем, благословясь.
Тут все ожили, расколдовались, а Вера обратила внимание на меня:
– Уважаемый гость, вы что предпочитаете?
И безмятежным взором посмотрела мне в глаза. Я ответил таким же взглядом, вежливо улыбнувшись:
– Коньяк.
– Пожалуйста, – изящным жестом указала она на пятизвездочную бутылку.
– Не лезь! – рявкнул вдруг на нее Фордзон. – Не бабье дело!
Я усмехнулся:
– Вы хотите сами мне налить? Не возражаю.
И придвинул стакан.
Несмотря на изобилие, изяществом стол не блистал. Никаких рюмок. Грубые граненые стаканы.
Фордзон уставился на меня, сверля взглядом:
– Ты чо, дятел? Тебя кто спрашивает?
Я пожал плечами:
– Никто. Зачем чего‑то спрашивать? А вот за словами надо следить.
Взгляд бандита стал злым и темным, как грозовая ночь. Вполне можно было ожидать от него какой‑нибудь сволочной выходки. Я к ней, конечно, был готов, и сунься он – ответка бы прилетела мгновенно. Умылся бы и отдохнул на полу.
Но борзого громилу угомонил сам Кучер:
– Не греми запчастями, Фордзон. Ты не на улице. Здесь у нас честная компания. А ты гость, бери что хочешь, угощайся. Только лишку не бери.
– Меру знаю, – сказал я. И налил себе грамм сто коньяка.
Выпили. Вера тоже пригубила красного вина. Я незаметно зыркнул на нее, еще раз подивившись тому, какая все‑таки она красивая.
Пожалуй, я соврал, сказав, что красота осталась при ней. Нет. Она стала еще прекраснее. И дело даже не в московском глянце. Она сама по себе расцвела, по‑женски. Я подумал, что через несколько лет она достигнет просто невероятного великолепия. Но тут же одернул себя: не твое дело, товарищ майор. Не отвлекайся.
Выпили все очень сдержанно. Так же нежадно поели. Ветчина, сало, рыба, пряности: квашеная капуста, огурцы. Свежие яблоки, груши, сливы. Нетрудно догадаться, что все это великолепие – плод стараний директора рынка, находящегося на побегушках у Кучера.
К спиртному без команды никто не притрагивался, а команда последовала другая:
– Ну, честной народ, выпили, поели, пора к делу перейти. Слово нашему гостю. Он, я понимаю, к нам прибыл с деловым предложением.
– Именно так, – я отложил вилку.
Речь я продумал заранее. По плану и начал:
– Я не имею чести принадлежать к вашему миру, и вряд ли буду. У меня своя дорога в жизни. Но в этом случае наши дороги пересеклись. Как это назвать, не знаю. Судьба там, или нет. Но просто так ничего в жизни не бывает. Это я знаю точно. Если я здесь – значит, так надо. Предлагаю вам совместную операцию. Сделаем ее – и разбежимся. Каждому свое.
– Хэ! – грубо воскликнул Фордзон. – Сказочник. Слышь, Момент! Он вообще откуда взялся, этот…
И не договорил. Главарь только руку вскинул вперед ладонью – и жлоб заткнулся.
– Потом, – очень спокойно сказал Кучер. – Будет слово. А пока слушаем гостя.
– Благодарю, – повторил я. – Итак, про операцию. Первое: вы видите, что я работаю в ВОХРе. На железной дороге. Начальник караула. Так вот: имею совершенно достоверные сведения…
И далее я изложил то, что мы сформулировали с Локтевым.
В строжайшем секрете в один из грузовых поездов, следующих на Дальний Восток, будет включен вагон с золотыми слитками. Для передачи китайским коммунистам, отчаянно борющимся за власть у себя в стране. Такая поддержка будет им как манна небесная. Да, в масштабах государственных объем невелик – на самом деле один вагон, примерно 40–45 тонн. Но что это для нас с вами? Представляете⁈
Я сказал так, уже впрямую обращаясь к публике. Спокойно, но с разумным азартом:
– Представляете⁈ Нет, я не предлагаю забрать все. Это смешно. Надо стоять на твердой почве. Взять килограммов пятьдесят‑семьдесят – вот это нормальная задача. Ну, сто. Обеспечим себя на всю жизнь. Или вы в свой общий котел сдадите. Это дело ваше, как хотите. А я свою долю возьму за соучастие – и нет меня.
И дальше я сказал, что вагон будет выглядеть совершенно обычно – маскировка. Ничем внешне не отличается от всех прочих. Но внутри, конечно – охрана, караул, частично из настоящих вохровцев, частично из чекистов, переодетых в форму ВОХР.
– Охрана серьезная, тут и говорить нечего. Но в ней есть слабые места. Я эти места знаю. Конечно, я про них сейчас не скажу, – здесь я тонко усмехнулся, – Мне важно ваше согласие в целом. Годится – работаем. Нет – прощайте, мы с вами друг друга не видели. Разве что еще коньяку разрешите выпить. Отличная штука. А нет – так нет. Все. Доклад окончил.
Кучер посмотрел на меня с сумрачным интересом. После паузы молвил:
– Ты что, военный?
– В прошлом, – спокойно объяснил я. – Командир роты. Самая боевая должность.
– Это почему?
– Да как сказать? Вроде офицер, а по сути тот же солдат. Но шарики‑ролики в голове крутятся уже по‑офицерски.
– То есть как? – спросил предводитель с тем же недоверчивым вниманием.
– То есть ты полностью по‑солдатски воюешь – бежишь, стреляешь, дерешься врукопашную. Но при этом должен думать, планировать, смотреть вперед. Читать события. Я считаю, ротный – это первая офицерская должность. Взводом и сержант сможет командовать. А то и ефрейтор.
Кучер слушал меня с явным любопытством. Да и прочие как будто прислушивались. Включая Веру. Ну, это и понятно – она должна играть роль.
Она и сыграла:
– Э‑э, послушайте, как вас? – надменно, но заинтересованно.
– Владимир.
– Как Ленин, надо же. Я хотела…
– Не совсем. Я не Ильич.
– Ты, б… – осатанел Фордзон, – ты опять лезешь? Тебя кто за язык поганый тянет?
Кучер негромко хлопнул ладонью по столу. Фордзон заткнулся, но рожа осталась злобно‑перекошена.
– Вера, что хотела сказать? – столь же негромко молвил лидер. – Говори.
– Я хотела спросить, – продолжила она так спокойно, словно никакой ссоры не было. – Вот вы бывший офицер. Наверное, орденоносец?
– Не без этого.
– Тогда каким же ветром в нашу преступную среду?
Ну, Вера! Ну, молодец! Точно знает, какую подачу сделать.
Я помолчал секунд пять – ровно столько, сколько надо.
– У меня свой счет к нашему великому и могучему государству. Личный. О подробностях умолчу.
– И вы решили немного облегчить государственный карман? – сказала она насмешливо.
– Строго по прейскуранту, – я улыбнулся. – Мне не надо много. Мне надо по‑честному. В самый раз, чтобы расквитаться. Очень не люблю, когда у меня берут в долг без отдачи.
Тут Вера немного расшалилась:
– И на какую же сумму у вас взяли?
– Простите… Вера, я правильно понял?
– Правильно поняли.
– Так вот, Вера, еще раз: я от деталей уклонюсь. Слушайте, граждане преступная среда. Давайте раз и навсегда договоримся: вас не должно волновать, зачем я это все затеял. Мое дело. Я взял свой кусок – и аллес. Нормалес. Остальное ваше. Как вы там это раскидаете, уже не моя забота. Ферштейн?