Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
Было ясно, куда он рвется – в беспорядочные заросли за последней колеей. Вот он перепрыгнул последний рельс, ссыпался по щебенчатой насыпи, запнулся – здесь‑то я его и настиг.
Простейшая подсечка по левой лодыжке – и беглец полетел в кусты, с треском ломая их.
– Лежим? – сострил я. – Отдыхаем? Подъем!
И слегка сунул правой в печень – так, чтобы отбить охоту к сопротивлению. После чего схватил за ворот пиджака, дернул на себя.
Парнишка был совсем щуплый и легонький. В глазах – смесь страха и искусственной дерзости. Не хотел уронить блатного достоинства в глазах «мусора».
Впрочем, он тут же распознал, что я не из милиции.
– Ты че, фраер? – фальцетом чирикнул он. – Больше всех надо, что ли?
– Фраера в парке гуляют, – сказал я. – А не по рельсам бегают за шантрапой вроде тебя.
Резко дернул его на себя и дал коленом в пах. Он жидко вякнул что‑то, а я поволок его подальше в заросли, где нас никто не мог видеть.
До сих пор я управлялся с ним одной левой рукой. А тут правой выхватил наган. Аккуратно, соразмеряя силы, ткнул стволом в тощие ребра. Но чтобы больно было. И мгновенно поднес дуло к переносице. Пусть взглянет в бездну.
Глаза его так и съехались в кучу. Как магнитом стянуло. Рот открылся. Я понял – клиент созрел. Можно брать.
– Говори, понос овечий.
– Кого… Кого говорить⁈
– Чего, а не кого. А хотя можно и так. На кого работаешь? В жизнь не поверю, что ты сам щипаешь по себе. Ну, быстро! Сейчас тут ляжешь. Никто не услышит, поезда шумят.
Большим пальцем я взвел курок, при том, что в этом нужды не было – советский Наган оружие исключительно самовзводное. Прием чисто психологический.
Сработало.
– Ты это… это…
– Не скажу, – пообещал я самым дружелюбным тоном. – Не боись.
И отвел ствол от перекошенной физиономии.
– Кучер, – признался он. – Под Кучером ходим.
– Ну вот видишь, как просто.
Я сунул револьвер в кобуру.
– Значит, давай так. Ты никого не сдавал. Щипок твой сорвался, старуха вой подняла. Но ты оборвался. Ладно. И вдруг вохра с пушкой: стой! И говорит: привет Кучеру передай. От Соколова. Ты в непонятках: какому еще Кучеру, не знаю такого. А он засмеялся: зато я знаю. И слинял. Как будто не было его. Понял?
– Н‑ну…
– Не нукай, не запряг.
– Понял.
– Что передать?
– Привет. От Соколова.
– Молоток. Соображаешь. Все, свободен!
И я действительно «слинял». Через заросли обратно вышел к пакгаузам, путям, там твердым шагом с деловитым видом затесался в вокзальную толпу.
Расчет мой был, конечно, не особо надежен, но все же кто знает, вдруг в уголовном мире пойдет странный слух – какой такой Соколов, чего ему надо? Для начала и это годится.
Уже вечером я стукнул в дверь к соседу Коле:
– Николай, можешь ко мне заглянуть на минуту?
Тот заглянул. Был самую малость под хмельком. Даже показалось, что беседа пошла на пользу: по крайней мере не напился. Уже не так плохо.
– Слушай: разговор строго между нами. Или потрепались о футболе и разбежались. Согласен?
– Ну! – польщенно сказал он. – Что мне сказал, считай померло. Могила. Мавзолей!
Тут он спохватился, увидав, что брякнул лишнего, но я постарался этого не заметить. И повел речь так, как подобает «образованному», зная, что Коля уважает во мне это:
– Хорошо. В таком случае вопрос: ты же окрестную публику хорошо знаешь? Определенного сорта. Блатных, приблатненных, мелкую шпану?
Коля насторожился:
– Ну а то как же. Тишинка, сам понимаешь. Хочешь‑не хочешь, а все это вокруг тебя колбасится… А что?
– Кличка Кучер – ничего тебе не говорит?
Он уставился на меня так, будто я спросил его про капитана Немо. Осторожно ответил:
– Ну… Как сказать…
– Да уж как‑нибудь скажи.
– Хм. Да как тут скажешь? Это такой… Все о нем слыхали, все знают, но никто не видел.
– Фантомас, – усмехнулся я.
– Чего?
– Так, ничего. Проехали. Значит, незримый князь. Боятся и уважают?
– Это точно. В законе‑не в законе, но в авторитете. Вроде бы весь блатной околоток под ним. Любой хабар кто добыл – часть ему занеси… Как будто дань собирает. Вроде бы и начальство рынка с пим вась‑вась. А вообще интересно, да? Я вообще никого не знаю, кто этого Кучера встречал. Но только о нем и шепчутся…
Тут Николай увлекся, поговорил и о шептунах, и о самом эфемерном Кучере – я слушал, кивал, мотал на ус. Когда же тема иссякла, он посмотрел на меня как‑то особенно. И промолчал, как бы не договорив чего‑то.
Я это дело вмиг просек.
– Те еще что‑то хотел сказать?
Он ухмыльнулся:
– Да сказать‑не сказать…
– Будем считать – сказать, – усмехнулся и я.
– Да Нинка… – он не договорил, но я понял. Понять несложно.
Одна из соседок по нашей коммуналке – Нина Ковригина, бойкая симпатичная блондинка лет двадцати пяти‑двадцати семи – мне показалось, что положила на меня глаз. Бесспорно, она была девушка эффектная, сексуальная, и рой страждущих мужского пола вился вокруг нее. Но и она, конечно, себя не на обочине нашла. Ей всякая московская голь перекатная была не по рангу. А молодой представительный сосед, бравый и вполне успешный – в ВОХРе платили прилично – это, конечно, партия.
– Вряд ли, брат, – сказал я. – Девушка у меня есть. В Пскове. Я‑то сам оттуда.
– Так девушка‑то в Пскове, а Нинка тут…
– Нет, это не годится, – ответил я с усмешкой, но твердо. – Жизнь и без того штука непростая. Усложнять не хочу.
– Ну смотри, – он встал. На том и распрощались.
По его уходе я довольно долго смотрел в окно. Думал. Разговор стоил того, чтобы задуматься.
Руководство Тишинского рынка? Да конечно, оно в контакте с местным отделением милиции, да и с райотделом тоже. Иначе и быть не может. И как с этим увязать авторитета Кучера? Во всем этом предстоит разбираться.
На следующий день я встретился с Локтевым. Он был приподнято оживлен:
– Ну‑с, товарищ майор, есть хорошие новости.
Тут же ими поделился. Не упомянул имени Питовранова, но я не сомневался, что истоки новостей там.
В целом – да, предстоит погрузиться в криминальный мир столицы. Не наобум, конечно. Есть очень хороший проводник.
Полковник сделал слегка театральную паузу.
– Жив ветеран уголовного сыска! Степан Семенович Лощилин. Вот к нему и обратимся.
Из дальнейшего рассказа следовало, что Степан Семенович, сотрудник московской сыскной полиции – уникальный знаток всей теневой жизни столицы. При этом вот такой парадокс: по происхождению он как‑то не попадал в масть ни старому режиму, ни новому. Выходец из бедного мещанства, он дотянул свою лямку до титулярного советника, а дальше – стоп. При советской же власти, как бывший царский чиновник, прозябал в чине «субинспектора», то есть младшего служащего угрозыска, будучи незаменим. Ну и так ушел на пенсию, оставшись все таким же незаменимым негласным консультантом МУРа. Из каких‑то спецфондов ему, конечно, платили «втемную», без росписей в ведомостях – говорят, был доволен.
Все это мне рассказал на ходу Локтев. Мы углубились в путаницу переулков и дворов между улицами Горького и Чехова – то бишь Тверской и Малой Дмитровкой. Там, в самой глубине, в замкнутом дворике и обитал ветеран сыска.
Он оказался очень живым, бодрым стариканом, с великолепно‑румяным цветом лица, старорежимными усиками и эспаньолкой.
– Прошу, молодые люди, – церемонно пригласил он нас в тесноватую, но уютную квартирку. – Пустых разговоров вы наверняка не терпите, равно и я, грешный. Поэтому сразу к делу. Но без чая никаких дел у меня не бывает. А чай у меня такой, что вы попробуете, да другого и не захотите.
– Я про ваш чай уже наслышан, – поспешил польстить Локтев.
– Тем более. Прошу.
Чай действительно оказался отменный: душистый, благороднейшего коньячного цвета. И вправду, хозяин заговорил о деле без предисловий.
– Иные времена, иные нравы. Преступник нынче другой пошел. Вор старого закала чтобы с политикой стал связываться? Со шпионами? Да это позор сугубый, за это на правилке бы предъявили по полной. Ну, а теперь…