Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
Исходя из этого, я изложил полковнику свой план. Старался быть кратким и конкретным.
Выслушав, он призадумался. С полминуты напряженно мыслил, это было видно. Затем сказал:
– Ну, что‑то в этом есть. Можно попробовать. Раскачаем его.
– Вот! – подхватил я. – Ключевое слово – раскачаем, выведем из состояния покоя. Скажем, что это психологическая проверка. Ну, а потом я его огорошу. Только мне надо подумать над вопросами. Хочу сегодня этим заняться.
– Добро! – тут же согласился полковник. – Бумага, карандаш, ручка тебе понадобятся?
– Конечно.
– Тут все есть. Действуй! Я буду вечером. Продукты есть?
– Пока хватит.
Я не сомневался, что он помчится к Питовранову. И это хорошо. Не сомневался я и в том, что генералу моя мысль придется по душе.
Однако работы предстояло много. Я с увлечением взялся за нее. Писал, чиркал, перечеркивал, переписывал. Извел несколько листов бумаги. И часам к пяти все было переписано набело. Готово.
Вскоре явился Локтев.
– Ну вот и госприемка, – пошутил он. – Сделал?
Я протянул бумаги.
Читал он долго, внимательно, чувствовалось, что вникал в суть. Прочитав, задумался.
– Так, – произнес, наконец, он. – Что ж… Интересно. Стоит попробовать. Только сделаем это в моем рабочем кабинете. Так сказать, сыграем на нашем поле. Ты прибыл налегке?
Я был вынужден подтвердить, что да.
Ну и завертелась карусель. Локтев вызвал машину, мы помчались в спец. ателье… В общем, вскоре я был облачен в майорскую форму, подогнанную точно по фигуре.
– Пропуск сделаем, – пообещал полковник. – В моем кабинете расположишься. Да, собственно, вместе и пройдем.
Назавтра мы вошли в здание МГБ, прошли в кабинет Локтева. Он глянул на часы:
– Сейчас должен быть.
И верно, через пару минут в дверь шагнул старшина МГБ:
– Разрешите, товарищ полковник?
– Заводите.
И перед нами возник моложавый человек плотного телосложения, располагающей внешности, гладковыбритый – вообще, с очевидной природной элегантностью и харизмой. Он был в дешевеньком темном костюме, простой рубашке, но я легко представил его в изящной паре, при галстуке, шляпе, аксессуарах: часы, запонки, перстни. Да это был бы самый настоящий денди, бульвардье, как говорят в Париже – светский прожигатель жизни на Больших бульварах! Один в один.
Это и был Петр Таврин. Он же Шило.
– Здравия желаю, товарищи офицеры, – сказал он довольно развязно, с галантным полупоклоном.
Ни я, ни полковник здравствовать ему не пожелали.
– Проходите, – сухо обронил Локтев. – Присаживайтесь.
И обратился ко мне:
– Располагайтесь, майор. А я вас покину.
В глазах Таврина мелькнуло беспокойство. Взгляд метнулся на Локтева, на меня, вновь на полковника. Но тот – ни слова, ни взгляда. Взял со стола папку и, чуть поскрипывая хромовыми сапогами, вышел, оставив нас наедине.
– Таврин, – сказал я так же бесстрастно, – я задам вам ряд вопросов. Это не допрос, протокола нет. Мне требуется уточнить нечто существенное в интересах дела. Ваша задача – дать правдивые ответы.
Говоря, я видел, как нарастает беспокойство в глазах и лице проходимца – значит, мозги работают, как ЭВМ.
Пусть поработают.
– Итак, Таврин. Жду от вас правды.
– Всегда готов, товарищ майор!
– Я ни о чем еще вас не спросил, – осадил его я. – Отвечать только на вопросы. Первый: дата и место вашего рождения?
– Тысяча девятьсот девятый год. Полтавская губерния, – тут же сказал он. И после паузы добавил: – Российская империя.
– Ваше образование?
И так далее. Пока я задавал ему короткие анкетные вопросы. Отвечал он быстро, четко, и в общем‑то нигде не сбился. Ответы не противоречили друг другу. Но я несколько раз обозначил беглую ироническую ухмылку, видя, что от нее испытуемого продергивает нервными мелкими движениями.
Чего мне и надо.
При этом я отмечал вполне грамотную, хорошо поставленную речь фигуранта, свидетельствующую о логичности мышления и определенной эрудиции. Мозги у этого подонка есть, конечно.
– Н‑ну, хорошо, – произнес я с такой интонацией, чтобы изменник понял: хорошо для меня, а не для него. – А теперь расскажите подробно, когда, как, при каких обстоятельствах вы добровольно перешли на сторону врага.
– Товарищ майор, – жалко улыбнулся он, – я ведь неоднократно сообщал об этом…
– Таврин, – я повысил голос, – вы меня слышите? Разве я спросил вас – о чем вы сообщали, а о чем нет? Я потребовал рассказать про обстоятельства вашей измены Родине. Слушаю.
Он поерзал на стуле, ненужно покашлял.
– Ну, я ведь говорил… Простите! До войны я вел не самую праведную жизнь. Совершал правонарушения. Ошибки молодости, так сказать. Но на войне твердо решил встать на путь исправления. В должности командира роты старался проявить себя ответственным командиром. Это оценили. Представили к ордену Красной Звезды. Но когда меня внезапно вызвал оперуполномоченный Особого отдела…
– Фамилия?
– Оперуполномоченного?
– Да.
– Васильев. Политрук Васильев.
– Продолжайте.
Последовала горькая повесть о том, как ротный перепугался, что сейчас вскроются его довоенные грехи – и рванул через линию фронта…
– Проявил слабость, да. Струсил. Искренне раскаиваюсь. Но уже в плену я понял это! Стал думать, как искупить вину. Вот тут‑то я и решил завербоваться в шпионы. Именно затем, чтобы выявить как можно больше по эти германские органы, а потом сообщить вам. То есть, нашим органам контрразведки и безопасности. Изображал лояльность к немцам…
Он разговорился, а я не мешал ему. Не знаю, что он думал, но похоже было, что чувствовать себя он начал увереннее. Осмелел, поза стала тверже. Когда речь полилась на тему несомненной полезности и преданности его, Таврина, родной стране, Советской власти, органам безопасности – я решил, что пора вмешаться.
– Послушайте, Таврин, – сказал я, – не тратьте красноречие впустую. Я и так вижу, что вы мне лжете.
– Товарищ майор!..
– Стоп! Ладно, скажу иначе: не договариваете. Умалчиваете о чем‑то.
– То…
– Стоп, я сказал! Слушать меня. Ясно?
– Да.
– Так‑то лучше, – я смягчил тон. – Вы человек неглупый. Постарайтесь понять: это была проверка вас на искренность. Методика такая. Вот я спросил: дата рождения. Вы год назвали, а число и месяц нет. Вот вам первый звонок. Второй: вы сказали, что вас представили к ордену Красной Звезды. Это верно. Но умолчали, что в инстанциях награду снизили. До медали.
– «За отвагу», товарищ майор!
– Тоже правда. Высокая награда. Но все‑таки ниже первоначальной. А вы об этом – ни гугу. Мелочи? Возможно. Но из таких‑то мелочей и складывается недоверие к вашим словам. Вывод: вы рассказали о себе не все. Что‑то обошли. Я предлагаю вам об этом рассказать. Или же придется делать это в другом месте, с другими людьми. Безусловно, я изложу свои выводы в письменном виде. Руководству. А уж оно примет решение, как с вами беседовать.
Говоря это, я не без злорадства видел, как меняется физиономия пройдохи. Можно не сомневаться, что подобные беседы уже были. И остались в памяти мошенника очагами ментального выгорания – как сказали бы в двадцать первом веке. Вспоминать это было очень и очень неприятно.
Но он еще колебался.
Я решил нанести психологический удар с другого фланга:
– Кстати! Неужели вы до сих пор не поняли, что немцы подставляли вас с Шиловой?
– Подставляли… То есть как это?
– Вполне разумно. Ваша заброска была фарсом. Ясно? Только для того, чтобы вас взяли. Нет, конечно, если бы вы проскочили через наши заслоны, да у вас что‑нибудь получилось – ну, это неплохо. Но в целом – вы наживка для наших органов. Прикрытие. Поняли?
Видно было, как он напряженно мыслит.
– Это… вы хотите сказать, что в это время забросили еще кого‑то, пока вы… то есть органы отвлеклись на нас?
Я ухмыльнулся:
– То, что я хотел сказать, я сказал. А вы, я повторю, думать умеете.