Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
В этом помпезном облике я зашел к коменданту гостиницы, который очень любезно вручил мне пропуск на завтрашнее мероприятие. Назавтра в точно указанное время я был на месте.
То есть в небольшом конференц‑зале мест этак на пятьдесят. Зал этот был почти полон – как я понял, не только награждаемыми, но и сотрудниками центрального аппарата, среди которых я заметил и Локтева. Те, кто в невысоких званиях, суетились, шуршали бумагами, в которых они все что‑то сверяли. Стали рассаживать: награждаемых в первые ряды, сотрудники скромно расположились позади.
Исподволь оценивая обстановку, я разглядел, что в первых рядах коллеги «среднего звена» от старшего лейтенанта до подполковника. Из чего вывод: награждать нас будет не первое лицо, не министр Абакумов. Его ранг – вручать ордена и медали таким как Лагунов и выше. Или же если чекист удостоен звания Героя Советского Союза или ордена Ленина. Нам же по чину будет кто‑то из заместителей министра. Тонкие элементы субординации в МГБ соблюдались неукоснительно.
Сперва, однако, перед аудиторией возник лощеный подполковник с манерами скорее придворного, чем военного.
– Товарищи офицеры, – произнес он негромко, но внушительно. – После официальной части предусмотрена неофициальная. Небольшой банкет в товарищеской обстановке. Мероприятие должно пройти культурно, выдержанно. Без эксцессов. Мы очень надеемся… Ну, вы люди взрослые, вы меня поняли.
И улыбнувшись, как‑то так ловко стушевался – вроде бы вот только что был, а вот его уже и нету. Умеют это паркетные служаки. И чуйка у них сверхъестественная. Потому что и двух секунд не прошло, как дверь открылась, в нее шагнул генерал‑лейтенант, а за ним замаячили мундиры свиты.
– Встать! Смирно! – прогремел зычный голос.
И все встали, приветствуя высокое лицо.
Это был генерал‑лейтенант Сергей Огольцов, замминистра по общим вопросам (фактически – первый заместитель), подтянутый, с четкой выправкой и очень моложавый человек. Он и вообще‑то был не старый – сорок пять или близ того, а выглядел и вовсе молодым.
Началась торжественная часть.
Огольцов зачитал по бумажке очень казенную, зато короткую речь и приступил к награждениям. По принципу сверху вниз: от более высоких наград к нижестоящим. Несколько человек получили орден Красного Знамени, один бравый капитан – Отечественной войны первой степени. Видимо, за заслуги военных лет, с некоторым запозданием.
Перешли к ордену Красной Звезды. Вот тут я и услышал свою фамилию:
– Майор Соколов Владимир Павлович… награждается… орденом Красной Звезды!
И я удостоился рукопожатия генерал‑лейтенанта, суховатого «Поздравляю», и уставно ответив:
– Служу Советскому Союзу! – вернулся на место.
Вся процедура награждения заняла около часа. Люди здесь были деловые, занятые, время берегли. Замминистра пожелал всем успехов по службе, кивнул и покинул зал. За ним поспешно потянулись приближенные. А на авансцене возник знакомый холеный «подпол».
– Ну что ж, товарищи, – произнес он уже иным, задушевным тоном, да и улыбаясь как‑то иначе, – приглашаем вас отметить награды, пообщаться, обсудить текущие вопросы… Прошу!
У него, видимо, было отработано много оттенков улыбок на все случаи жизни. Особенно лукаво это получилось на слове «отметить» – впрямую сказать статус запрещает, но все понимали, что под этим подразумевается традиционное офицерское «обмыть» или «забутылить», без чего награда, либо звезда на погонах в товарищеском кругу считается недействительной.
Настроение, конечно, у всех было приподнятое, да что там – отличное. И рюмки‑двух коньяка или водки, либо бокала вина – этого, конечно, было недостаточно. Тем не менее, держать марку было необходимо. Пили и закусывали «интеллигентно», но я мысленно усмехался, представляя, как оторвутся ребята в гостинице – в дым, в стельку, в драбадан. В глазах иных из них я уже читал это жгучее желание.
Тут ко мне и подошел Локтев.
– Вот теперь можно поздравить по‑настоящему! Что и делаю.
– Спасибо.
Чокнулись, пригубили по коньячку. Полковник перешел к существенному:
– Теперь по делу, майор. Сегодня вечером получишь в гостинице пропуск, и завтра мы с тобой идем к замначальника нашего Второго управления…
Я узнал, что начальник Второго главного управления МГБ (контрразведка) генерал‑лейтенант Федотов в командировке. Нам предстоит разговор с его заместителем, генерал‑майором Питоврановым.
– Умнейший мужик, – с уважением сказал Локтев. – Сам увидишь! Вот там и потолкуем уже по сути. А пока отдохни. Только меру знай.
– Не злоупотребляю, – внушительно молвил я.
– Тем лучше. Итак, завтра!
И завтра мы с полковником были в кабинете Евгения Питовранова, легенды советской госбезопасности. Совсем молодого человека, куда моложе Огольцова. Если убрать форму, погоны – самый настоящий интеллигент, с тонким, умным лицом.
Для несведущих: в истории наших спецслужб Питовранов – фигура противоречивая, неоднозначная, одна из самых спорных. Чуть ли не «серый кардинал» МГБ, а впоследствии КГБ. Человек, чьи жизнь и судьба – готовый приключенческий роман… который, конечно, никогда не будет написан.
Так я смотрел на генерала, понятия не имевшего о моих знаниях и мыслях. Тем более о том, что я думал о причинах вызова. А мне было над чем подумать в этом плане, и наброски на тему предстоящей беседы у меня уже были.
Принял Питовранов нас корректно, однако, ни на миг, не сократив дистанции между начальником и подчиненными.
– Здравствуйте, товарищи. Присаживайтесь. Поговорим. Товарищ Соколов, вас полковник Локтев, очевидно, ввел в курс дела?
– В общих чертах, товарищ генерал‑майор.
– Ну, к чему так официально! Разговор у нас сугубо деловой, без лишнего этикета. Да, разумеется, под титулом «совершенно секретно».
И открыл этот разговор введением в проблему:
– Майор, вы должны представлять, о чем вообще речь. Предыстория! Постараюсь как можно короче.
Речь пошла об спецоперации «Туман» – конечно же, знакомой мне. И здесь на самом деле не обойтись без предыстории.
Жил‑был в раннем СССР некий гражданин Петр Шило, родом с Украины. Год рождения – 1909. Иными словами, эпоху индустриализации, «великого перелома», он встречал молодым парнем, перед которым вдруг распахнулись огромные перспективы и горизонты. Дерзай! Твори! Все в твоих руках!
И юноша начал творить. Он в самом деле был талантливый, одаренный человек. Вот только свои таланты – смекалку, энергию, несомненное обаяние – он направил по кривой дорожке. В сторону жульничества, мошенничества, авантюризма. Он успешно продвигался по служебной лестнице, похищал казенные деньги, проигрывал их в карты, бежал, прятался от милиции, подделывал документы, охмурял женщин, потом сбегал и от них… «Я менял города, я менял имена» и «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз» – вот это точно про него, про Петра Шило, который не до конца понятным образом превратился по документам в Петра Таврина. Вообще вся его довоенная биография – сплошной туман. И начало войны тоже. Не ясно, где и когда был призван в РККА. Достоверно известно лишь то, что летом 1942 года он был на Калининском фронте в чине старшего лейтенанта и должности командира роты. В этом статусе он добровольно перебежал к немцам.
Мотив? Тоже темная материя. Но в любом случае Петр Таврин стал агентом абвера. Да не простым, а особо ценным.
В 1943 году у немцев созрела идея покушения на Сталина. Авантюра, чушь? Ну, когда небо начинает казаться с овчинку, схватишься и за соломинку. Вот разведка Третьего Рейха и схватилась за Таврина, которого залегендировали как майора СМЕРШ, да к тому же и женатого, подобрали и жену – некую Лидию Бобрик, ставшую почему‑то Лидией Шиловой. И обоих на спецсамолете «Арадо‑232» забросили в наш тыл.
Удивительное дело, вся эта операция готовилась немцами необычайно тщательно, прорабатывались мельчайшие детали, разрабатывалось невиданное прежде оружие – портативный гранатомет «Панцеркнакке»… И все это пошло насмарку с самого начала. Самолет был подбит нашими зенитчиками над линией фронта, совершил вынужденную посадку, взлететь не смог (летчиков позже взяли органы НКВД). Таврин и Шилова начали движение в сторону Москвы (это Смоленская область, начало сентября 1944 года), но почти сразу же были задержаны и раскрыты. И мгновенно согласились работать на нашу разведку, проливая крокодиловы слезы раскаяния.