Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)

— Идем ко мне, — велел я.
Зашли в кабинет, в течение десяти минут обсудили тему. Еще раз я убедился в толковости и рвении молодого чекиста. В том, что он скорее умрет, чем не выполнит задачу.
— Ну давай, — я дружески хлопнул его по плечу. — Понял, значит, где я буду?
— Конечно!
— Все, жду. Машину возьми. Смотри, чтобы никакой лишний глаз вас не увидел!
— Сделаем, Владимир Палыч!
  
— Надеюсь.
И я отправился на «кукушку». Разумеется, проверялся постоянно. Убедился, что никаких хвостов нет, незамеченным проник в квартиру, отворив дверь бесшумно.
Оставалось ждать.
Время текло странно. С одной стороны, мучительно долго. Я ждал, ждал, ждал… Это казалось бесконечным. А с другой — когда раздался условный тихий стук в дверь, мне вдруг почудилось, что происходящее со мной летит, стремительно, только-только мы с Кудрявцевым расстались, и вот он уже здесь.
Я распахнул дверь.
Кудрявцев умелым движением втолкнул в прихожую маленького щуплого человечка с растерянным, даже обалделым лицом. Человечек был в штатской, затасканной одежде.
— Он? — кратко спросил я.
— Он самый, — старлей вошел следом.
Я закрыл дверь.
— Документы?
— Вот, — Кудрявцев протянул удостоверение личности офицера.
Я взял, всмотрелся: Зайцев Афанасий Кузьмич. Капитан. Год рождения — 1906.
— Ты объяснил ему, кто мы и по какому поводу?
— В общих чертах. Представился.
— Разумно, — я протянул документ Зайцеву, смотревшему на меня преданным и перепуганным взглядом. — Входите, Афанасий Кузьмич! Присаживайтесь. Разговор у нас будет долгий. Серьезный. Садитесь, говорю! И приготовьтесь к объяснениям.
Бестолковый замполит дрожащей рукой сунул удостоверение в карман пиджака, присел. Все это он делал механически и вряд ли запомнил эти движения. Он сознавал только, что явно проштрафился:
— То… товарищ майор…
— Пока товарищ. Но похоже, скоро я для вас буду гражданин майор.
Зайцев побелел как лист ватмана.
— Ка… как, гражданин…
— Пока еще товарищ, — подбодрил я его. — Как, спрашиваете? Так это вы у самого себя спросите — как⁈ Как вы допустили контрреволюцию у себя под носом? Политработник! Не кочегар, не плотник! А?
Тут я угадал верно. Слово «контрреволюция» было для Зайцева хуже, чем «преисподняя».
— У себя⁈
— У вас, у вас. В строительном батальоне. Вы что, не видели, кто такой Сурков? Он предатель! Изменник. Немецкий пес цепной. Он сколотил банду у вас на глазах! Вы что, не знаете, какой у вас личный состав батальона? Что за ним нужен глаз да глаз? И этот глаз — вы! Партийный контроль. Вам партия доверила этот пост. А глаз оказался слепой. Позор! Срам!
Во время этой речи выражение лица замполита поменялось раз десять, наверное. Ужас, раскаяние, преданность, жаркое желание все исправить — все это бежало по мимике и взгляду, готовясь прорваться словесно. И прорвалось, когда я умолк:
— Товарищ майор, разрешите доложить?
— Излагайте.
Он глубоко, прерывисто вздохнул, сделал плаксивую физию и торопливо начал говорить.
По его словам, он начал подозревать, что с Сурковым дело нечисто. Хотел доложить Проценко. Но не решился.
— Я признаю, товарищи, — горько обратился он к нам обоим, — признаю, что я того… Не хватило принципиальности партийной. Да! Оказался не на высоте положения. Признаю. Проявил мягкотелость и политическую близорукость. Проценко, он ведь знаете, какой мог быть! Как рявкнет! Особенно когда подшофе…
— Ага, — презрительно сказал Кудрявцев. — Он рявкнет, а у тебя сразу в кальсонах мокро. А на роже: чего изволите⁈
— Подшофе! — передразнил я. — Значит, командир батальона злоупотреблял спиртным, а замполит его покрывал. И сам, наверное, прикладывался?
Покаянный вид замполита без слов подтвердил эту гипотезу.
— Отлично! — с сарказмом прогремел я. — Превосходно! Лучше не бывает.
— Ну, — потупился Зайцев, — знаете… Не хотелось выносить сор из избы.
— И какой же из тебя политработник после этого? — холодно спросил Кудрявцев.
— Да никакой, — в тон ответил я. — Как из негра лыжник. Короче, капитан! Все твои ротозейство, безответственность, халатность — это, бесспорно, трибунал и… Сколько ты думаешь ему впаяют, Иван?
— Да лет десять, — брякнул тот.
Зайцев сидел ни жив, ни мертв. Вроде и не дышал.
— Пожалуй, — согласился я. — И счастье, что ты жив еще, капитан. Счастье. А вот Проценко уже нет. Ты понял⁈
Это я произнес с подавляющим напором. Так, что Зайцев завис между тем светом и этим.
— Как… — севшим голосом прошелестел он.
— Да очень просто. Проще некуда.
И пояснил, сгустив краски для психологии. В данной версии самоубийство Проценко превратилось в убийство, а в прочем все осталось так же — труп в подполе, исполнители и так далее.
Замполит слушал меня в том же состоянии полусмертного ступора, однако способности соображать не потерял. Уже хорошо.
— Постойте… Как же так? — с трудом проговорил он пересохшим ртом. — А как же это объяснить? Ведь его же хватятся, Проценко-то?
— Не успеют. То есть они так думают, что не успеют, потому что послезавтра, в понедельник, вспыхнет мятеж. По команде из американского центра. Ты понимаешь, Зайцев, что ты проспал⁈ Это не просто бандитизм, это шпионаж с диверсией! В твоем подразделении успешно работала американская разведка, а ты ни сном, ни духом… Нет, пожалуй, тут десятью годами не отделаться.
— Вплоть до высшей меры социальной защиты, — веско молвил Кудрявцев.
Здесь я решил, что пора менять кнут на пряник. Иначе доведем до инсульта.
— Слушайте, Зайцев! У вас только один шанс искупить вину.
— Да⁈ — так и подхватился он, ожив на глазах.
— Вы должны нам помочь.
Я постарался коротко и ясно описать задачу: срочно найти в стройбате здоровое ядро. Тех, кто смог бы собраться, решительно захватить один из оружейных схронов и дать бой банде Суркова.
— Ну вы же знаете ваших людей. На кого можно опереться? Кто надежен? Есть же такие, не может не быть!
Замполит обрадовался, зачастил:
— Есть! Есть! Как же… Так мы сможем! Исправим. Все сделаем! Организуем!
На радостях он впал в такой раж, что пришлось останавливать:
— Постойте, не спешите. Мы даже не начали. Для начала подумаем: кто в батальоне может нам помочь? Конкретно.
— Есть! — затвердил свое Зайцев. — Командир третьей роты. Капитан Васильев. Вот он может. Настоящий коммунист! Он тут, кстати, рядом живет. Давайте к нему домой?
Недолго прикинув, так и решили. Со всеми мерами предосторожности, проверкой, перепроверкой проехали к Васильеву — действительно недалеко.
Капитан Васильев Василий Иванович оказался заметно немолодым человеком грубоватой внешности. Выяснять было некогда, но судя по всему, он выслужился из младшего комначсостава. Суть нашего визита я объяснил в кратких словах, и он не особо-то удивился:
— Так этого и стоило ждать. Я давно тебе говорил, Кузьмич! Помнишь? Что Сурков темный тип, а Проценко прохиндей. Доигрался… Говорил тебе! А ты ворон считал, да мух ловил ноздрями.
— Ну ладно, ладно, — огрызнулся замполит. — Ты тоже… Мог бы выступить на партсобрании! Я бы принял к сведению.
— Принял бы… Ты только чекушки принимал после рабочего дня. А бывало, и в обед.
— Зато у меня вся документация в порядке… — глупо оправдался Зайцев.
— Ну, не время об этом, — прервал я. — Раньше надо было думать, выступать. Ваше мнение, Василий Иваныч!
В капитане Васильеве я угадал человека, на которого можно положиться.
— Да уж, задача, — промолвил он. — Но что ж делать! За всю свою роту не скажу, есть новое пополнение, в нем еще не разобрался. Но в основном у меня состав надежный. В основном бывшие пленные. Нормальные мужики, ну вот не повезло им.
  
— Тогда давайте подробно, шаг за шагом… — сказал я.
И уже далеко за полночь я докладывал Лагунову:
— Значит, так. По плану мятежа я прибываю в стройбат в восемь ноль-ноль. Люди Суркова к этому моменту уже должны быть сорганизованы. Разобрать в схронах оружие, грузиться на машины и выезжать. В восемь тридцать-восемь сорок должны начаться захваты зданий обкома, Управлений милиции и МГБ. При этом, конечно, предполагается, что план «Дропшот» в действии. Якобы идет бомбардировка наших крупных городов.