Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
— Излагай.
В изложении подполковника дело обстояло так, что они стали «работать» с арестантами из восьмой камеры. Как — раскрывать не стал, да это теперь и неважно. По ходу работы раскололся один — признался, что Рашпиля задушили некие Банкет и Труба, взятые за попытку продажи золотых монет: царских и советских червонцев. С такой темой их пригрели в изоляторе МГБ. Да, так вот: удавили и неуклюже имитировали суицид.
Естественно, Покровский и работники СИЗО принялись за «интенсивный допрос» нумизматов. Труба ушел в отказ, несмотря ни на что, а Банкет все же пошел трещинами: сказал, что задание кончить Рашпиля они получили от надзирателя Жеребкова.
— Вот! — и Покровский торжественно шлепнул на стол папку: личное дело сотрудника СИЗО Жеребкова.
Полковник раскрыл папку, с интересом вгляделся:
— Ты смотри, молодой совсем. Двадцать первого года рождения… Жеребков Максим Афанасьевич. Анкетные данные?
— Безупречные! — подхватил Покровский. — По всем направлениям чист. Член ВЛКСМ. Воевал. Медали. «За Отвагу» есть.
— Да, — Лагунов качнул головой. — Бывает и такое. Он вчера дежурил?
— Да. Сейчас выходной.
— А эти два золотаря не наклепали, часом, на него?
— Вряд ли, — Покровский невольно усмехнулся. — Мы с ними поработали так, что не соврешь. То есть с этим, с Банкетом. Второй-то, собака, не раскололся. Ну да черт с ним!
— Да. Ну что ж, надо брать Максима Афанасьевича. Как минимум, потолкуем.
— Да что там потолкуем, Николай Михалыч! Вывернем наизнанку и высушим. Не сомневайтесь!
— Тогда бери своих оперов. Соколова тоже. И жарьте к нему. Адрес?
— Имеется.
— Давайте.
— Есть!
Через двадцать минут на тентованном «Додже-¾» по полутемным улицам мы мчались на окраину Пскова — надсмотрщик Жеребков жил в частном доме. У тещи. С женой и детьми.
— Там прямо не подъехать, — озабоченно говорил один из оперативников, живший неподалеку. — Шуму наделаем, спугнем еще! Надо машину оставить в укромном месте и пешком до проулка. Да, и с огорода надо будет дом заблокировать.
— Разберемся, — сквозь зубы процедил подполковник.
Подъехали поближе.
— Вот тут встань, — сказал местный опер. — Незаметно будет.
Здесь, в частном секторе, было совсем темно. Шофер пристроил машину на каком-то беспорядочном пустыре.
— Далеко отсюда? — спросил он.
— Метров триста.
— Мне тоже идти?
— Конечно! — ответил Покровский. — А что, замерзнуть боишься?
— Да ну, — смутился водитель. — Я к тому, что машина без присмотра… Место тут бедовое.
— Ничего, — отрезал подполковник. — Не тронут. А тронут — не рады будут. Все, пошли! Тихо.
По дороге он распределил обязанности. Мне велел страховать дом с задней, огородной стороны. На всякий случай. А остальные просто должны войти в дом. Эффект внезапности.
Здешний житель объяснил мне, как обойти здание, в окошках которого тускло теплился свет керосинки. Я кивнул и бесшумным невидимкой проскользнул в обход, без труда вышел в тыл домика. Хотел было перемахнуть забор, но вовремя услышал ворчание пса. Пригляделся: точно, будка, цепь. Какой уж там барбос, не разглядел — тот бухтел из будки. Но лезть через забор точно не стоило. К тому же заднее крыльцо отсюда как на ладони.
Не знаю, как скоординировали действия чекисты, да только псина вдруг стремглав вылетела из своего домика и заорала во всю дурь. Ор мигом подхватили хвостатые собратья, и вся округа залилась неистовым лаем.
— З-зараза! — различил я голос Покровского. — Давай!
Что давать — непонятно, да уже неважно, потому что задняя дверь открылась, в темно-желтом полусвете предъявив силуэт поджарой мужской фигуры. Она стремительно сбежала с крыльца и припустила влево.
А вот теперь мой выход!
Мощным прыжком я перескочил забор. Бросился наперерез. Бегущий метнулся в сторону, но я четкой подсечкой по ногам снес его. Он полетел на грязные от только-только стаявшего снега грядки.
— Лежать! Не двигаться!
Коленом я придавил беглеца к земле и завернул правую руку за спину.
— Жеребков? Жеребков, я говорю⁈ Максим Афанасьевич?
— Д-да…
— Вы задержаны.
— За что-о?..
— За незаконную коллекцию фантиков. Не задавать глупых вопросов!
Чавкая подошвами по раскисшей земле, подбежали коллеги.
— Соколов, взял? Ну, молоток!
— Задача, прямо говоря, несложная, — усмехнулся я.
— Тем не менее… Жеребков, вставай! Не в плацкартном вагоне.
В дверном проеме возникла молодая женщина, и сквозь собачью брехню долетел плачевный стон:
— О-ой… Максим… Максимушка! Да что же это…
— Корнеев, успокой ее, — распорядился подполковник.
Корнеев заспешил к двери, замахал руками:
— Гражданка Жеребкова, идите домой! Идите! Ваш муж задержан органами безопасности. Идите! Ложитесь спать. Вас известят!
— Корнеев! Предупреди их, чтобы никому ни слова, ни звука насчет того, куда муж и зять делся. Не то сами сядут!
— Слыхали? И вы гражданка теща, давайте в дом. И чтобы тише воды, ниже травы! Ясно?
— Пошли, — распорядился Покровский. — Жеребков, двигай копытами. Вперед!
— Ре… ребята, — стуча зубами, забормотал тот, — куда… я не одетый, холодно…
— Не разговаривать! — был короткий ответ. — Вперед.
За несколько минут мы добежали до машины, волоча с собой перепачканного, ошалевшего, так и не начавшего соображать Жеребкова, втолкнули его, сели сами. Понеслись в Управление.
Покровский обернулся с переднего сиденья:
— Ну, говори, паскуда! Как дошел до жизни такой? Как продался за копейку?
В полутьме я не увидел, но услышал, как задержанный затрясся от плача:
— Ребята, простите… Я… Бес попутал! Двое у меня. Двойня родилась… Теща инвалид, тесть погиб. До весны еще дожить… До огорода. Денег не хватало… Бес как под руку толкнул!
— Ну, понятно, бес виноват, а не ты! Только бесу-то плевать на это, а тебе, похоже, высшая мера социальной защиты корячится. А если короче — стенка.
— Как… ребята, как стенка⁈ Мне нельзя стенку, у меня двойня, вот только родились! В феврале. На день Красной Армии… Как же…
— Как-как! Чего раскакался⁈ Посидишь в камере, может сам сообразишь как…
Ну, до камеры пока дело не дошло, а в кабинет подполковника его вскоре втолкнули, грубо кинули на стул. Покровский включил настольную лампу, яркий сноп света направил в грязное, заплаканное лицо.
— Ну! Будем говорить?
— Да… Да, товарищ подполковник…
— Гражданин!
— Да, гражданин подполковник…
— Ладно. Говори!
Глава 8
Лицо задержанного вновь слезливо перекосилось:
— То… гражданин подполковник, простите, сам не знаю, как вышло…
— Про беса даже не говори, — предупредил Покровский. — Бесу в протоколе не место.
— Не буду! Сам виноват, понимаю. Позарился на деньги… Мальцы слабенькие родились, двойня. Молоко надо, мед надо…
— Это младенцев-то медом кормить надо? — Покровский сдвинул брови.
— Теща сказала. Мед, говорит, нужен. А я пошел на базар, так это ползарплаты отдай за этот мед… Отдал, ясное дело. А жить на что? Зубы на полку… а тут этот черт…
— Я сказал: нечистого не поминать!
Вряд ли Покровский хотел шутить, но вышло так, что сострил ненароком.
— Да нет, — заторопился Жеребков, — я не про то! Я в другом смысле. В этом… В переносном!
В переносном смысле бес-искуситель возник почти как в сказке Гоголя. Там он пересыпал с руки на руку золотые монеты, хохоча и подмигивая… Ну и здесь близко к этому. Жеребков жил, ел, спал, нес службу — а в голову как гвоздь вбивали: где взять деньги? Где? Где⁈
Ответ: нигде. Один сержантский оклад и больше ничего. И четыре живых души на горбу: жена, теща и двое новорожденных пацанов. Ну и от горьких, как хрен с редькой, дум Максим забрел в пивнушку. В штатском, разумеется. Выпил кружку — вроде полегчало. Взялся за другую. Выпил половину — еще легче стало. Как-то мягче, вольготней на душе. И мысли потекли хмельные, лихие: а, хрен с ним! Прорвемся! Что-нибудь придумаем…