Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
– У нас впереди жизнь. – сказал я. – А у вас прозябание в камере. Ненадолго. А потом… Ну, конечно, я не трибунал. Решений не выношу. Но предугадать нетрудно.
Он пустился в словоблудие, но я не слушал. Подумал, что он такой самоуверенный и наглый потому, что надеется перевербоваться. И это не лишено оснований. Если его включат в радиоигру – хотя бы с теми же самыми Тавриным и Шиловой, а может, и в какую‑то иную – то он вполне сможет выторговать себе сколько‑то лет жизни. Может, и немало.
– Ладно, хватит, – прервал я его. – Приберегите красноречие для официальных допросов.
Мы начали обыск и досмотр вещей, не исключая и труп женщины. Ни у нее, ни у Вальдманна никаких документов при себе не оказалось, что вполне объяснимо – аусвайсы Третьего рейха у американцев и англичан восторгов не вызывали. Хотя, конечно, при необходимости наши вчерашние союзники умели закрывать на это глаза.
Я хотел было спросить – как звали покойницу? Но потом мысленно махнул рукой. Мне и без того тошно было от этих гадов, приходилось через «не могу» общаться с ними. Чем меньше разговоров, тем лучше.
У Батищева с документами все оказалось в порядке. Удостоверение личности офицера. Военно‑воздушных сил, естественно. В рюкзаке – множество тетрадей, блокнотов. Рукописи, исписанные шифром, со множеством разного рода схем.
– Это… – слабым голосом произнес московский полковник, – не иначе структура разных наших организаций. В зашифрованном виде. Наверняка гриф «совершенно секретно». Да, за это наградили бы знатно. В материальном отношении.
Надо отдать должное в полковнику – при касательном, но болезненном ранении его трясло, знобило от потери крови, но он считал своим долгом допросить задержанных по максимуму.
– Батищев, – повысил он голос, – объясните смысл ваших записей.
– Объясню, – начал дерзить тот, – но не вам.
Полковник не обиделся. Счел себя выше этого.
– Как знаете, – сказал он. – Что там еще у него есть?
– Оружие. Золотишко, – ответил один из москвичей. – Нагреб где‑то, сволочь.
Я сразу вспомнил ювелирный магазин на Арбате в октябре сорок первого. Но Батищев, конечно, был не так прост, чтобы тащить побрякушки какой‑нибудь там 583‑й пробы. У него было чистейшее золото – монеты. Червонцы. И царские, и советские времен НЭПа.
– Да, знает толк в красном товаре, – усмехнулся полковник. – Ладно, пакуйте все это, да радируйте в Лиепаю. Будем считать, что боевая часть операции закончена.
Вскоре судовая рация заработала, условными сигналами сообщая в Лиепайское Управление МГБ о текущей ситуации и требуя включения в процесс…
Примерно сутки ушли у нас на отдых и всякие формальности, и следующим утром мы в полном составе выехали в Псков, куда и прибыли без всяких происшествий. Вечером я уже беседовал с Лагуновым и Покровским.
– Таким образом, – завершил я доклад, – задача, поставленная руководством, решена. Многолетний агент Абвера, действовавший в центральных силовых учреждениях, изобличен и задержан. Вернее было бы сказать: бывший агент. Осознав неизбежность поражения Германии, он начал работать лично на себя. Фактически превратился в уголовного преступника. Как бы там ни было, нейтрализован. Дальнейшую его судьбу будут решать наверху.
– Все? – спросил начальник Управления.
– К сожалению, не обошлось без потерь. Погибла старший лейтенант Шаталова. Смертью храбрых. В бою.
Полковники сумрачно переглянулись.
– М‑да, – протянул Лагунов. – Это, конечно, утрата… Очень досадно. Такая молодая, жить бы, да жить. И ведь прошла‑то семь кругов ада, а уже на этом берегу ее вот так судьба‑злодейка…
Мы помолчали с полминуты, как бы прощаясь с погибшей. Окончательно расставаясь с ней. И после этого Лагунов произнес уже другим тоном:
– Ну что ж. Будем считать, эта страница закрыта. Соколов!
– Я, товарищ полковник.
– Три дня отпуска. Заслужил. По окончании явишься ко мне. Думаю, будут распоряжения.
Я вмиг прикинул: что‑то будет решаться в верхах. Ладно. Я готов.
Надо ли говорить, что все эти дни мы провели с Марией вместе. То есть, я поселился у нее, она ходила на работу, я сибаритствовал от души, а по ее приходу мы предавались тому, о чем воспитание заставляет меня умолчать.
Но кое‑что сказать все же надо.
В одну из прохладных уже ночей мы лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу не столько для приятного времяпровождения, сколько для взаимного обогрева.
– Слушай, – проговорила девушка, – и что теперь? Ты ведь, наверное, там у своих как пожарная команда? Палочка‑выручалочка. И уж они от тебя не отстанут.
– Так это же хорошо, – попробовал отшутиться я, – быть всегда нужным начальству и стране.
Мария немножко повозилась, прилаживаясь поудобнее.
– А обо мне ты подумал? – сказала она.
– Только о тебе и думаю, – я покрепче притиснул ее к себе. – Ты же у меня и страна, и начальство!
По ответной реакции мне показалось, что особа не сильно в восторге от моего остроумия.
– А если серьезно? – спросила она.
– А если серьезно, – в моем голосе зазвучал металл, – то я офицер госбезопасности. Надеюсь, ты понимаешь, что это. Я себе не принадлежу. Так оно есть, так будет. Тебя это либо устраивает, либо нет. Решай.
Сказав так, я отодвинулся, перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Не то, чтобы настолько уж хотел спать, но как‑то сам собой начал погружаться в дремоту. И спустя недолгое время ощутил, что и Мария повернулась в мою сторону, прижалась ко мне, и ощутил на себе ее теплое дыхание…
А по окончании трехдневного отпуска я предстал перед полковником Лагуновым.
– Садись, – сказал он необычным тоном, и сам присел напротив.
Я понял, что предположения были верные. Речь сейчас пойдет о моем будущем.
– Ну что майор, – сказал полковник. – Похоже, встречаемся на посошок, так сказать. Тебе надлежит прибыть в Москву. Во Второе главное управление МГБ, в распоряжение генерал‑майора Питовранова. Вот официальное предписание.
Я кивнул:
– Ясно.
– Не скрою, жаль с тобой расставаться, – произнес полковник, – но и тебе расти надо, двигаться, это понятно. Большому кораблю – большое плавание. Не сомневаюсь, что тебя ждет непростое задание. Поэтому желаю удачи. А долгих проводов разводить нечего. Верно?
– Совершенно.
– Ну и вперед. Предписание возьмешь в приемной. А как там дальше канцелярия закрутится, это уже не наше дело. Еще раз удачи!
Мы обменялись крепким рукопожатием и на том расстались. Сроки жесткие – уже завтра я должен быть на Лубянке.
Так и вышло. В новенькой щегольской форме я вошел в здание МГБ, где меня быстро проводили к кабинету Питовранова.
Генерал, как я понял, был в настроении приподнятом и озабоченном – творческий поиск, можно и так сказать.
– Прошу, Соколов, присаживайтесь, – он был отменно вежлив. – Чаю?
Я не отказался.
– Поговорим, – сказал Питовранов. – Прежде всего от себя лично – благодарность за проделанную работу. Батищев – крупный зверь, что там говорить. То, что мы его взяли, большое дело. Очень большое. Но впереди у нас дела еще больше.
– Так и должно быть, – заметил я.
Питовранов улыбнулся:
– Продолжение следует. Кстати: от меня благодарность, а вот от всего нашего ведомства… Думаю, поощрение не замедлит себя ждать. Готовьтесь.
Я тоже ответил дипломатичной улыбкой, про себя, однако, размечтавшись: что это может быть? Орден? Медаль? Вторая звезда на погон?.. Но тут же спохватился: стоп, Соколов! Тем более, что генерал сказал:
– Впрочем, вернемся от праздников к будням. Как ты понимаешь, – он незаметно перешел на «ты», – мы тебя рассматриваем как специалиста по нестандартным задачам. Их у нас хватает. Я тут подумал, решил одну такую тебе подбросить.
Он встал, жестом показав мне не вставать. Прошелся задумчиво. Повернулся ко мне:
– Надеюсь, не надо говорить, какую важность для нас имеет разработка атомной бомбы? Или скажем шире: всех этих технологий.