Пепел Павильона Сливы (СИ)

— Я потеряла этот гребень шесть дней назад, — сказала я, говоря быстрее, чем хотела, потому что чувствовала, как утекает мое время. — В прачечной, у западной стены, рядом с большой кадушкой для золы. Я искала его весь вечер. Я спрашивала у двух служанок, не видели ли они. Я даже разгребала остывшую золу пальцами, потому что подумала — а вдруг упал туда, когда я наклонялась за щелоком.
  
— Спрашивала. У кого?
— У… — горло у меня сжалось, и пауза эта получилась длиннее, чем мне хотелось, потому что в ней Фудзино должна была услышать то, что я не говорила, — у Тайко, младшей прачки. И у… госпожи Аканэ.
Я не повернула головы. Я смотрела прямо на Фудзино, на тонкую вертикальную складку, прорезавшую ее набеленный лоб между бровями, но я знала, как знают спиной, что Аканэ сейчас подняла глаза — на мгновение, на одну короткую вспышку, — и наши взгляды встретились без участия лиц.
Аканэ, шесть дней назад, в полутемной кладовой, где пахло свежим крахмалом и подогретым уксусом, угощавшая меня треугольным рисовым колобком с соленой сливой внутри. Аканэ, мягко смеявшаяся над моими историями о провинции, кивавшая, поддакивавшая, спрашивавшая со сладким любопытством, скучаю ли я по дому. Аканэ, между третьим и четвертым колобком сказавшая полусонно: «Не расстраивайся из-за гребня, найдется. Может, ты его обронила в коридоре, когда шла мимо покоев госпожи?»
Тогда я ничего не подумала. Тогда я была благодарна за участие. Сейчас я смотрела в набеленное лицо Фудзино и понимала, что меня кормили рисовыми колобками, как кормят гуся перед праздником — чтобы стал жирным и большим. И чтобы его мясо скворчало на сковороде, выделяя внутренний жир, который потом утирают с пальцев или облизывают их. Аканэ, ты змея.
— Госпожа Фудзино, — сказала я, и слова теперь шли медленно, потому что я выбирала каждое из них, как выбирают камни, перебираясь через ручей, — меня подставили.
Тишина выгнулась в воздухе, как натянутая тетива. Снег падал чаще, крупнее, и на черных волосах Аканэ уже белели две или три снежинки, не успевшие растаять. Где-то в правом крыле павильона звякнула посуда, и тут же звякнула снова — кто-то нес поднос с чаем, и руки у этого кого-то дрожали.
Одна из фрейлин в заднем ряду — та самая, в темно-сером, — позволила себе короткий, режущий смешок.
— Какая дерзость, — сказала она тонким, как игла, голосом. — Дочь провинциального счетовода обвиняет дворцовых служанок в подлоге.
— Дочь архивариуса, — поправила я тихо, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало.
— Что ты сказала?
— Мой отец — архивариус Третьего ранга при провинциальной управе Овари. Он не считает деньги, госпожа. Он находит несоответствия между тем, что записано в документах, и тем, что есть в действительности. Это другая работа. Совсем другая.
Узкие темные глаза Фудзино сузились еще на волос, и в них впервые мелькнуло что-то, не похожее на холод, — мелькнуло и пропало, придавленное обратно весом тренированного лица.
— И какие же несоответствия, — спросила она с обманчивой неторопливостью, и я услышала, как одна из фрейлин позади нее затаила дыхание, — ты находишь в этом деле, дочь архивариуса?
Я сглотнула, и сухое горло отозвалось болью.
Это был тот самый момент, ради которого я и стояла на коленях с самого утра, перебирая в голове варианты и способы. У меня будет только один шанс. Если я скажу «не знаю» — меня уведут в холодную, переоденут, заставят принять ванну и к закату увезут на Западное кладбище, удавленную тонким шелковым шнуром. Если я прямо обвиню Аканэ, не имея доказательств, — будет то же самое, только быстрее, потому что Аканэ заплачет, может быть даже упадет в обморок и конечно же отметет все мои слова. Она подготовилась к этому еще когда угощала меня рисовыми колобками в кладовой, никто не поверит мне. Все поверят ей — доброй Аканэ, которая приглядывала за неблагодарной дочерью какого-то там мелкого чиновника из провинции.
У меня было время подумать — с самого утра я только и делала что думала, стоя на коленях и изучая трещины на полированных каменных плитах.
Я знала, что Принцесса больна семь ночей, а я во дворце двенадцать дней. Семь меньше двенадцати. Если бы я хотела навредить, я начала бы раньше, а если я начала бы только что — почему болезнь длится дольше, чем существует моя возможность подложить куклу? Никто из них этого не сосчитал. Они смотрели на куклу, а не на даты.
Я знала, что эти куклы и травы — деревенская магия, которой обмениваются на ярмарках старухи, и ни одна образованная фрейлина не верит в них всерьез. Значит, эти улики предъявлены не для того, чтобы доказать колдовство. Они предъявлены для того, чтобы закрыть дело быстро, до приезда некоего гостя, чье имя я слышала дважды за последние сутки.
Я знала, что настоящая причина болезни Принцессы — где-то рядом, в самой ее спальне, и что тот, кто подложил мой гребень под татами, эту причину знает и боится, что кто-то начнет искать всерьез.
Я выпрямила спину, и колени взвыли так, что в глазах потемнело по краям.
— Госпожа Фудзино, — сказала я, глядя ей прямо в зрачки, — если бы я хотела навредить Принцессе с помощью проклятия, я не подложила бы туда собственный гребень с обломанным зубцом, который любая служанка прачечной опознает за половину удара сердца. Это слишком очевидно. И, простите мне дерзость, госпожа, — это слишком глупо для человека, которого вы три дня назад приняли во дворец по личной рекомендации Управителя Восточного крыла.
— Преступники часто бывают глупы.
— Конечно. Но не настолько. Я бы подложила гребень другой служанки. — кто-то едва слышно охнул. Фудзино не шевельнулась, но темные узкие глаза ее остановились на мне с новым выражением — не одобрения, нет, но того цепкого внимания, с каким разглядывают неожиданно сложный иероглиф в старом свитке.
Снег падал белой пеленой, и в этой пелене лицо Фудзино вдруг показалось мне далеким, отдалившимся на много шагов, хотя она не двинулась с места. Где-то далеко, за восточной стеной двора, прокричала ворона — резко, надтреснуто, дважды, — и одна из фрейлин позади Фудзино суеверно сжала пальцы в защитный знак.
Госпожа Фудзино смотрела на меня долго. Я насчитала про себя двенадцать ударов сердца, потом еще шесть, потом сбилась.
— Так ты признаешь, что у тебя на уме коварные замыслы, дочь архивариуса… — она подалась чуть вперед.
— Да, Госпожа. — сказала я, с трудом сглотнув пересохшим горлом. — Я признаю, что у меня в голове много дурных мыслей. Но я никогда не позволяла себе им следовать. Я признаю, что я хотела съесть больше соленых слив и выпить сладкого нагретого вина и может быть — побездельничать на солнышке. Но никогда я не хотела, не думала и тем более — не делала ничего во вред Принцессе Акико!
— Хм. — выражение лица Фудзино изменилось. Едва-едва, но я уловила эту перемену.
— Улики показывают на нее. — торопливо высовывается рядом с Фудзино другая фрейлина, она в светло-сливовом платье с журавлями по подолу и рукавам. — Нельзя допустить чтобы Принцессу увидели в таком виде! Госпожа Фудзино!
— Помолчи, Косаки. — досадливо морщится Фудзино и поворачивает голову ко мне. — Слишком очевидно, ты хочешь сказать это, дочь архивариуса?
— Да. Пожалуйста, дайте мне три дня сроку, Госпожа!
— Для чего?
— Я найду настоящую причину болезни Принцессы Акико. Настоящую причину — ту, от которой госпожа задыхается каждую полночь, ту, которую не смог найти лекарь Куро, потому что он искал в теле, а искать нужно в комнате. Если я не найду — вы можете казнить меня без суда, госпожа, и я сама положу голову на колоду.
  
— Я и так могу казнить тебя без суда. — наклонила голову Фудзино. — И ты это знаешь.
— Можете, госпожа, — согласилась я ровно, и это далось мне дорого. — Но если вы казните меня сейчас, госпожа Акико продолжит… болеть. И будет просыпаться так до тех пор, пока Лорд Мичитака не приедет на пятый день и не увидит свою дочь такой, какой ее видят сейчас фрейлины. Если он увидит ее такой, свадьбы не будет. Если свадьбы не будет…