Российский колокол № 4 (53) 2025
И, довольный своей шуткой, унтер-офицер захохотал. Отто, вытянувшись перед офицером, смотрел на его хохочущий рот с жёлтыми зубами и думал: «Вот скоро тебя убьют, тогда и будешь смеяться и вокруг меня летать». Унтер-офицера действительно на следующий день убил русский снайпер. Но Отто потом никогда не видел его среди призраков. У него не получалось «отличать» среди призраков тех, кто ещё недавно был жив и кого он знал.
Да, наверное, он всю свою жизнь был безумен – снова, в который раз, как к заезженной пластинке, возвращался он сегодня к одной и той же мысли, обмусоливая её с разных сторон. Просто он всю жизнь не замечал этого. А этот русский город на Волге просто «включил» это безумие в нём, словно лампочку. Нажал кнопку какого-то неведомого выключателя внутри него – и бац, свет включился, и всё стало видно.
«Странное у меня безумие, – думал Отто. – Я продолжаю воевать, жрать, гадить, разговариваю с людьми, стреляю по врагам, и вроде никаких сбоев нет. А тут такое перед глазами постоянно маячит… Да и чёрт с ним!» Ленц поёжился. Сегодня ночью было как-то совсем холодно. Не спасала даже вся эта куча тряпья, которую он нацепил на себя снизу и поверх униформы.
Унтер-офицер сказал ему тогда: «Был бы ты примерным воякой…» А почему это он не «примерный»? Он всегда был именно примерным воином и гражданином. В штрафную роту он попал случайно, по глупости. Причём не только по своей. Ленц начал вспоминать.
Вспомнил свой родной город Лик в Восточной Пруссии, где он вырос. Отец его работал мясником в продуктовой лавке. Их большая семья жила небогато, но вполне сносно. В тринадцать лет Отто вступил в нацистскую молодёжную организацию «Гитлерюгенд» и был очень горд этим. Ему нравилось, что всё чётко и понятно, разложено по полочкам. Где Германия, а где остальной мир. Отто с юных лет понял, что выше Германии ничего нет, и всегда был готов трудиться и сражаться на благо Родины. Поэтому в 1939 году вступил в вермахт добровольцем.
Ленц не женился. Глупо связывать себя с какой-то одной бабой, когда кругом было столько баб, которые всегда могли ему дать. Ему многие давали. «Эх, – подумал Ленц, – как же тяжело без баб на фронте». В Европе хоть были бордели со шлюхами. Хотя в последние недели он явно терял интерес к этому делу. Сил не хватало даже на рукоблудие. «Может, это от тех чёртовых таблеток, которыми нас стали пичкать? – предположил Отто. – Но от них человек вроде как должен становиться храбрым. Что за чушь! Человек никогда не сможет стать смелым от таблеток. Скорее всего, эти таблетки просто загоняют страх вглубь человека. И самые тупые лезут после них прямо на русские пулемёты. Но страх нельзя никуда загнать. Он всё равно найдёт себе выход».
Ленц воевал пехотинцем во Франции. Поначалу тоже было страшно. Вот это была война! Всё чётко, понятно, по правилам. А главное – быстро и победоносно. Потом, уже будучи в частях СС, Ленц участвовал в боевых операциях на Украине. Он не любил вспоминать эти операции. Это была непростая работёнка. Противником для частей СС, где он тогда служил, были в основном гражданские. У руководства был план по зачистке новых территорий Германии в Белоруссии и на Украине, согласно которому часть заранее определённых поселений подлежала полному уничтожению. Основная часть населения занятых земель отправлялась в Европу – на работы во благо рейха. Это представлялось Ленцу более разумным, чем просто уничтожать живую силу. Но работа есть работа. И он, Отто Ленц, любую работу, которую ему поручала партия, всегда выполнял честно и старательно.
«Чёртова партия. Чёртова работа», – пронеслось у него в голове. Но тогда он даже и подумать так себе не мог позволить. Безоружных гражданских Ленц убивать не любил. Всё же он солдат, а не каратель. Но ничего не поделаешь – приказ есть приказ. Он думал: «Не зря нам давно внушается, вдалбливается в наши прекрасные немецкие головы, что мы обязаны истребить лишнее население. Это входит в нашу миссию охраны германской нации. Об этом же говорил фюрер. А ещё он утверждал, что мы, и только мы имеем право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви». Из-за этой своей нелюбви убивать безоружных он и попал в штрафную роту. Причём в самом начале войны с Советами.
Тогда на Украине они зачистили одну деревню. Чертовщина сплошная была связана с той деревней. Там ещё один сумасшедший старик оказал сопротивление, застрелил самого штурмбанфюрера. Отто вспомнил, как этот офицер, штурмбанфюрер, который хорошо знал русский язык, говорил перед своей смертью, что название этой деревушки с русского можно перевести как «белый городок». Они не спеша ехали на мотоцикле. Отто сидел за водителем. А штурмбанфюрер, сидя в люльке, шутил, что у русских, видимо, мания величия, раз они даже такие захолустные деревни пытаются назвать городом. После этих слов пуля и прилетела ему прямо в лоб. Они поднимались на мотоцикле к пыльному перекрёстку деревенских дорог. Там и стоял с ружьём этот чокнутый старик. Вторым выстрелом он успел смертельно ранить водителя. Старика они убили на месте. Деревню сожгли, а всех жителей, кого удалось согнать в кучу, расстреляли. Много было детей, и Ленц не хотел их расстреливать.
Поэтому, когда всё было кончено, Отто вместе со своим командиром, унтершарфюрером СС Шмитцем, бледным пареньком, которому, видно, тоже была не совсем по душе такая работёнка – расстреливать женщин и детей, – решили крепко напиться. Они не выставили охранение, не убрали расстрелянных и не поехали со своим отделением в соседнюю деревню, как им предписывалось, а сильно надрались здесь же, в какой-то бывшей официальной избе. Рядом с площадью, где они бросили убитых жителей. Когда кончился весь шнапс, Шмитц ушёл куда-то шатаясь. Потом, через полчаса, пришёл, волоча с собой две огромные бутыли с мутноватой жидкостью внутри.
– Это лучше любого шнапса, – сказал Шмитц.
Они допились до беспамятства и провалялись в той избе пару дней. Пьяный Шмитц плакал, показывал Отто фотографии своей жены и детей. Он говорил, что у него ведь тоже дети… А он сегодня сам стрелял в женщин, стариков и детей. Он всё рассказывал, как одна девочка пыталась закрыть собой другую, наверное, свою младшую сестру, а он выстрелил и одним выстрелом убил обеих. Шмитц кричал, что никогда больше не станет такого делать. Пусть они, эти русские, украинцы, белорусы, все эти граждане Советской России, которые присягнули рейху, лучше сами в своих стреляют, а он не будет. Это грязная и мерзкая работа.
«А ведь они, эти бывшие советские, стреляли в своих… Ещё как стреляли. И забивали до смерти, и жгли, и вешали, и мучили», – думал Ленц. Он знал, что самыми жестокими и расторопными помощниками в деле уничтожения своих были местные. Те, кто примкнул к германской армии, к новому режиму, стал ему служить. Это были местные националисты – особенно их много было на территории Украины, они были крайне жестоки к бывшим своим согражданам – и все те коллаборационисты, «хиви», и просто сдавшиеся в плен, и те, кто ненавидел власть Советов, да много кто ещё. Чёрт бы их всех побрал! Всё равно они и для Ленца были предателями, людьми ещё более низкого сорта, чем те, кого они помогали уничтожать.
Они продолжали пьянствовать вдвоём в той деревне. Иногда, приходя ненадолго в сознание, перед тем как снова напиться, Ленц представлял, что по деревне бродят волки. Во всяком случае, он отчётливо слышал пронзительный волчий вой, доносившийся с улицы. А эти мордатые «хиви» – новые полицаи из местных, – как назло, куда-то попрятались. Отто разбил окно и дал несколько очередей в сторону площади, где так и не убрали и не закопали убитых. Но волк, похоже, не уходил. Ему показалось, что волк плачет и кричит что-то, совсем как человек. Многое ему с пьяных глаз мерещилось. Тогда ему тоже привиделись какие-то тени. Но он подумал, что это из-за того, что он сильно напился.
Потом, когда всё было выпито и они постепенно начали трезветь, к ним из соседней деревни нагрянул их старший командир оберштурмфюрер СС Герт Бохерт, с бойцами отделения, которые были два дня предоставлены самим себе из-за пьянства командиров. Над Шмитцем и Ленцем за пьянку и чуть ли не за дезертирство учинили суд. Так Ленц попал вместе с Шмитцем в одну штрафную роту. И воюют они здесь уже больше года. Ленц дослужился до обер-ефрейтора. Не бог весть какое звание, но всё же звание! А Шмитц, разжалованный в солдаты, так и остался рядовым. Они прошли в своё время Крым, где были очень жаркие бои, потом их часть бросили на Сталинградское направление. Так и очутились они в этом проклятом, оставленном богом городе. Шмитц тут уже голову сложил. Сложил голову – в прямом смысле.