Российский колокол № 4 (53) 2025

И ещё был запах. В пронзительную гарь от сгоревшей резины, масел, бензина и дизтоплива вплеталась незнакомая приторно-удушливая вонь.
– Война так пахнет, – тихо сказал Жорка. – Вот вернёмся и расскажем детям и внукам нашим про всё это. – Он махнул куда-то рукой. – А как про этот запах рассказать? Так и останется с нами, когда война кончится, на всю жизнь, наверное.
К вечеру мы, вымотанные до полумёртвого состояния, наконец дошли до переднего края. После ужина командир роты, в которую мы были зачислены, молодой лейтенант (после училища только, сразу определил Жорка) со всей возможной суровостью, которая так не вязалась с его безусым мальчишеским лицом, объяснил поставленную перед нами боевую задачу:
  
– Там, где вы прошли сегодня маршем, была передняя линия обороны немцев, а впереди нас – вторая. Прорвём и замкнём кольцо, две дивизии будут в котле. Наша задача – с ходу взять деревню, что перед нами, и с боем идти дальше, на соединение с соседями справа. Разведка донесла: мин впереди нет и в деревне до полуроты солдат противника, две пулемётные точки и траншея между ними в сто двадцать метров. Атака по красной ракете ровно в пять утра. Всем ясно? А теперь отдыхать.
Деревня чуть виднелась на небольшой горке за широким лугом, покрытым густой зелёной травой с россыпью жёлтых, голубых и розовых мелких цветов. Деревня эта была не наша – чужая, с неправдоподобно высокими островерхими крышами, крепкими заборами с воротами. Слева от нас виднелись какие-то развалины.
– Пулемёт там у них, лучше места нету, – пробормотал Жорка, – а второй, наверное, вон на той горушке. И, получается, лужок этот чёртов как на ладони у них и весь простреливается, а лейтенант-то наш от артиллерии отказался, в героя играет, но с ходу-то взять деревню не получится, так-то, пацаны.
Почти сразу после ракеты с той стороны ударили пулемёты. Пули отбрасывали людей на несколько метров, вырывали куски тел вместе с одеждой. Атака захлебнулась, на лугу осталось человек двадцать пять, были слышны крики и стоны раненых.
– На часовне у них МГ-34, а на горушке – МГ-10, судя по звуку, – шептал Жорка. – Оба, если близко, двумя пулями человека разрывают. Но вот что, пацаны, интересно: траншея-то ихняя из наших ППШ шмаляет, точно из наших, вообще-то немчура их не уважает, странно как-то…
После второй атаки на лугу осталось ещё человек пятнадцать.
Стоял безоблачный июльский день. С луга доносился медовый запах разогретых трав, стрекотали кузнечики, высоко в небе пел жаворонок, и казалось абсолютно нереальным, что в этих травах лежат бойцы, с которыми ты ещё вчера шёл по грязной дороге и даже не успел познакомиться. И никто не хотел умирать.
В третью атаку рота не поднялась, словно по молчаливому уговору. Огонь, особенно перекрёстный, был такой плотный, что, кажется, и головы поднять нельзя было. Мы лежали рядом с Севкой, вжимаясь сколько можно в пахучую мягкую землю, не глядя друг на друга.
Вместе с животным страхом нас душил стыд, выжимая закипающие на веках злые слёзы. Как же мы, комсомольцы, воспитанные в лучших традициях Страны Советов, не можем преодолеть страх? Как же так? Почему?
Лейтенант, страшный, с побелевшими глазами и наспех перевязанной левой рукой, без фуражки, метался по траншее с пистолетом в руке:
– Вперёд! В атаку! Ну подымайтесь же! Ну прошу вас, товарищи бойцы… За мной! За Сталина!
Он поднялся во весь свой скромный рост и вскарабкался на бруствер. Я увидел, как вздыбился и отлетел в сторону его погон вместе с куском плеча, а вторая пуля с жутким звуком ударила в развернувшуюся спину, сбросив лейтенанта, как тряпичную куклу, в траншею.
– Спёкся лейтенант, – как-то равнодушно проговорил Жорка. – Да ему и так трибунал: сколько народу положил, а тут «смертью храбрых» напишут, только кому его храбрость нужна.
Командование принял седоусый старший сержант: больше некому было.
– Связь давай, связь, мать твою! – кричал он на связиста. – Хоть все в гроб, вашу мать, а связь мне дай.
– Мировой мужик, – шепнул мне Жорка. – Ещё с Жуковым на Халхин-Голе начинал, а мы с сорок второго, со Сталинграда, вместе, он там майором был, отказался нашу роту в шестую атаку поднимать, ну его и разжаловали в штрафбат, а в сорок третьем под Курском мы снова встретились.
– Жорка! – позвал ротный. – Иди сюда, будешь у меня ординарцем и начальником штаба по совместительству. Что делать-то будем?
– Да нам бы хоть пару залпов артиллерии или танк на полчаса.
– Ну да, как всегда, ты один умный, без тебя знаю. Сюда смотри. – Он кивнул на разостланную на столе карту. – Да хотя ты только игральные знаешь. Тогда слушай: наши справа и слева наверняка в прорыве – я думаю, что километров тридцать уже впереди, связи нет, и рассчитывать нужно только на себя. Остаётся только один вариант, как тогда, в сорок третьем, помнишь? Собери к семи ноль-ноль всех командиров взводов ко мне и санинструкторов – тоже, не могу уже слушать, как раненые кричат там на поле, мать его!
Всё это рассказал нам с Севой Жорка, вернувшись от ротного.
– Не ели ещё? Давай по фронтовой, ничего, пацаны, и не так бывало. – Он вдруг прищурился. – Испугались сегодня, да?
Мы оба кивнули.
– В первом бою-то всегда так, кажется, что все пули в тебя летят, только дурак не боится, я, думаете, не боялся? Да чуть в штаны не наложил. Обвыкнете, а если без геройства (ну, как лейтенант наш), то оно и вовсе не страшно.
Примерно в восемь вечера Жорка вернулся необычайно серьёзный.
– Пацаны, сегодня в четыре утра атака, ну, взводный вам всё объяснит. – Вдруг расплылся в улыбке. – Там такая санинструкторша Тонька, даже я заробел, для неё таких, как ты, Музыкант, троих не хватит, даже если и Кольку (он кивнул на меня) добавить, но если меня ещё позвать, то, может быть, и справимся. Ты что, Музыкант, покраснел, как Первое мая? Погоди, война кончится, мы тебе такую бабу подберём, не чета вашим московским будет. Ты каких уважаешь-то? Я вот больше сисястых, да и Колян, я вижу, тоже.
Я сконфуженно кивнул.
Разбудил он нас часов в одиннадцать ночи. Таким мы его ещё не видели: осунулся весь, ходили ходуном скулы, руки тряслись.
– Вот так, пацаны, санинструкторы вернулись, нет больше раненых, всех ножами фрицы вырезали, всех до одного! – Он замолчал и поднял на нас глаза, полные злобы и ненависти. – Только вот, думаю я, пацаны, не немцы это. Ещё с сорок третьего всегда позволяли мы им раненых забирать, а они – нам, постреливали поверх для виду и острастки, но чтобы ножами раненых! Что-то тут не так. Завтра разберёмся, спать давайте.
Мы не знали тогда, что видим Жорку живым в последний раз.
Перед рассветом взводный приказал нам вести беспрерывный огонь по немецким траншеям.
– Чтобы головы не могли поднять. Задача – прикрыть Жорку, он с гранатами ползёт к пулемёту, впереди себя мертвяка толкает, а к горушке – трое добровольцев из третьего взвода тоже ползут – дай им бог.
– Жорка-то мертвяка ещё с ночи выбрал, полегче который.
На наш огонь зло огрызались пулемёты длинными очередями, а из траншей стреляли как-то вяло: наверное, атаки ждали, что ли…
Шли томительные минуты, и вдруг мы увидели два огненных куста разрыва на месте часовни, и пулемёт замолк! Из травы поднялась знакомая фигура и помахала рукой, только на миг поднялась всего-то. Из-за громкого «ура» почти никто, кроме взводного, не услышал сухого щелчка пистолетного выстрела, как будто ветка сломалась…
Ракета ещё не догорела, а мы уже неслись вперёд, что-то бессвязно крича, не обращая внимания на падающих рядом бойцов, в какой-то небывалой остервенелости. Всё было кончено. Деревня наша! Возле уцелевшего дома бойцы собирали пленных.
  
Жорки не было видно. Мы бросились к пулемётной точке – возле искорёженного пулемёта лежали… девушки в похожей на немецкую, но не немецкой форме. На рукаве у каждой был ярко-голубой шеврон с золотым львом на задних лапах.
Вокруг густым слоем лежали стреляные гильзы, вскрытые ящики из-под патронов, множество пустых бутылок, пачки сигарет, какие-то пёстрые обёртки, вскрытые консервные банки с яркими наклейками. Две из них были ещё живы. Одна, с окровавленными ногами, вдруг подняла руку с пистолетом.