Император Пограничья 23 (СИ)

В середине восемнадцатого века форт оказался захвачен англичанами. Колония и без того висела на волоске: Гоны Бездушных в регионе были смертельной угрозой, даже опаснее, чем в Европе. Гарнизон нёс потери, а метрополия не желала тратиться на подкрепления ради пушнины. Новые хозяева урезали торговые привилегии индейцев, отменили обмен дарами с вождями и начали заселять земли без договоров.
  
В 1763 году вождь потаватоми Обвандияг, которого чужаки называли вождём Понтиаком, собрал коалицию из двадцати с лишним племён и осадил форт. Школьные учебники описывали это как «Великое Освобождение» — героическую борьбу коренных народов за свою землю. Ренар, листавший семейный архив с реальными цифрами, видел другое. Гарнизон был силён: мушкеты и пушки били на расстояние, недоступное для луков, а кроме них в форте проживало некоторое количество магов. Коалицию спасло двое союзников, которых комендант не учёл: многочисленные шаманы, владевшие стихийной магией и нейтрализовавшие артиллерию, и двадцать три франкоязычных охотника из числа местных поселенцев, недовольных жёсткой политикой гарнизонного начальства и показавших индейцам расположение пороховых складов и слабые места в стенах. Без этих двадцати трёх человек осада растянулась бы на год и закончилась провалом. Форт пал в августе, гарнизон изгнали.
Город получил двойное имя: внутри общины стал называться Ваавийатаноонг — «Там, где изгибается река» на анишинаабемовин, а чужаки, неспособные выговорить это слово, обходились коротким «Детруа», а позже и вовсе англизированным «Детройт».
Решение, определившее будущее города, Обвандияг принял после победы: он не тронул французское население. В школьных учебниках это подавалось как акт великодушия и мудрости великого вождя. Ренар, стоя у окна с бокалом бордо, видел холодный расчёт: варвару нужны были ремесленники. Их луки ничего не стоили против мушкетов, и вождь это понимал лучше, чем потомки, поставившие ему бронзовую статую. Колонисты получили выбор — уйти или остаться на условиях подчинения совету вождей. Большинство осталось. Связь с далёкими французскими княжествами, и без того тонкая через океан, вскоре оборвалась окончательно. Оставшиеся французы стали не колонистами, а местными жителями, чья судьба была привязана к Детруа, а не к метрополии. Ренар считал, что именно здесь, в этой точке, всё пошло не так: вместо того чтобы выстроить собственное французское общество, его предки растворились в чужом.
Обвандияг, умирая в 1769 году, завещал потомкам фразу, ставшую девизом города: «Мы победили один раз чудом. Следующий раз мы должны победить без чуда». Красивые слова, высеченные на постаменте той самой бронзовой статуи за окном. Весь Детруа знал эту фразу. Ренар видел в ней другое — слова человека, загнанного в угол, который понял одну простую вещь: в следующий раз колонизаторы вернутся с бо́льшим количеством пушек, и шаманов на всех не хватит. Отсюда и мания самодостаточности, отсюда одержимость собственным производством, отсюда культ «ни одного компонента извне». Не стратегия, а травма, возведённая в государственную политику.
Завет, впрочем, сработал. Коалиция племён, вместо того чтобы отвергнуть европейские технологии как чуждые, начала их осваивать с маниакальной целеустремлённостью. Французские оружейники стали учителями, их дети учились вместе с детьми вождей. К 1790-м годам в городе уже работала собственная литейная мастерская, производившая мушкеты. К середине девятнадцатого века Детруа превратился в один из крупнейших оружейных центров на континенте. Заслуга кого? Ренар знал ответ, который никто не произносил вслух. Каждый болт, каждый запатентованный контур в термобарической гранате «Дракон-ТБГ-1» восходил к французской инженерной школе — к династиям из Лиона, Руана, Нанта, привёзшим через океан навыки точной механики и металлургии. Учебники называли это «уникальной франко-индейской инженерной культурой». Ренар называл это присвоением чужого труда.
Статус Бастиона Детруа получил в начале двадцатого века, когда объём и качество его военной продукции сделали город незаменимым звеном в мировой системе. Высшим органом власти к тому времени стал Совет Двух Огней — два «огня» означали две общины: индейскую и франкоязычную. Красивая вывеска, за которой скрывалось, по мнению Ренара, одно: численное преимущество индейской общины на каждых выборах. Иллюзия равноправия, в которую французы позволили себе поверить и проиграли.
А сейчас — Мари-Луиз Текумсе-Дюваль, Хранительница Двух Огней. Метиска, формально от «индейского» огня, шаманка по образованию, дикарка по натуре. Третий год на посту, и великий оружейный Бастион управлялся женщиной, не способной провести голосование в Совете без того, чтобы обе фракции не плевали ей в спину. Последнее индейское недоразумение на этом посту, как Ренар называл её в узком кругу.
Маркиз допил вино и поставил бокал на каминную полку рядом с часами. Золотой маятник качался за стеклом, отсчитывая секунды с тихим щелчком. Посланник из Парижа опаздывал на двадцать минут. Ренар не нервничал — Гийом Шартье всегда опаздывал, и маркиз привык списывать это на парижские привычки.
Гость появился в двадцать один тридцать: среднего роста, в сером дорожном костюме и с портфелем из телячьей кожи. Официально — коммерческий представитель парижского оборонного концерна «Дассо-Меровинг», обсуждающий закупку боеприпасов для авиации. Неофициально — доверенный агент герцога Хильдеберта VIII в Детройте.
— Пробки на мосту, — сказал Шартье, кланяясь маркизу. — Какой-то конвой из портовой зоны. Прошу прощения, Ваше Сиятельство.
— Ничего, я нашёл, чем занять время, — ответил маркиз, провожая гостя в столовую.
Стол был накрыт на двоих: утиный конфи, салат из руколы с козьим сыром, хлебная корзина, два бокала и бутылка «Шато Латур» 1987 года. Повар-француз готовил по парижским рецептам, и Ренар этим гордился. Шартье оценил вино, кивнул, и первые двадцать минут ужина прошли за светским разговором: парижские новости, перестановки при дворе Меровинга, слухи о романе младшего наследника герцога с оперной певицей из Милана. Ренар слушал жадно, задавал уточняющие вопросы, просил подробностей. Для него эти крохи парижской жизни были ниточками, связывавшими его с настоящей цивилизацией, и каждый визит Шартье утолял голод, который ничто в Детройте утолить не могло.
После десерта и второго бокала Шартье промокнул губы салфеткой и перешёл к делу.
— Герцог ценит вашу работу, Ренар, — сказал он, откинувшись на стуле. — Последняя партия чертежей по модульной системе детонации оказалась исключительно полезной. Наши инженеры сэкономили два года разработки.
— Рад слышать.
— Есть новые инструкции. Первое: ускорить передачу документации по линейке тяжёлого вооружения. Герцог хочет иметь полный комплект до конца квартала. Второе: очередной транш на культурные проекты поступит через франкфуртские фонды в обычном порядке. Сумма увеличена на треть.
Ренар принял информацию, не меняя выражения лица. Поднял бокал, посмотрел вино на свет.
— Треть — это щедро. Чего хочет герцог взамен?
— Разведданные о внутренней политике Совета, — Шартье достал из портфеля тонкую папку и положил её на стол рядом с хлебной корзиной. — Здесь — информация, собранная нашими людьми. Расстановка сил в обеих фракциях, финансовые потоки, связи ключевых советников Хранительницы. Кое-что из этого вам пригодится, а кое-что, полагаю, станет для вас новостью. Герцог считает, что мы должны координировать усилия плотнее, и предоставляет этот материал как жест доброй воли.
  
Маркиз протянул руку и взял папку. Пролистал первые страницы. Данные были подробными, с номерами банковских счетов и датами встреч. Парижская агентура знала о Детройте вещи, которых не знал сам Ренар, и дозировала эту информацию, выдавая ровно столько, сколько нужно, чтобы маркиз чувствовал себя нужным, и ровно столько, чтобы понимал свою зависимость. Ренар распознавал этот приём, потому что сам использовал его в отношении собственных подчинённых.