Император Пограничья 23 (СИ)

  
Император Пограничья 23
   
Глава 1
 
Кабак «У Кривого Моста» занимал первый этаж кирпичного дома на углу Торговой и Мельничной улиц, в квартале, куда приличные ростовские обыватели старались не забредать после заката. Заведение принадлежало хромому Архипу, бывшему артиллеристу, потерявшему ногу при невыясненных обстоятельствах, о которых он рассказывал каждый раз по-разному.
  
Дубовые столы, покрытые разводами от пролитого пива и глубокими зарубками от ножей, стояли в два ряда. Стойка, отполированная тысячами локтей, поблёскивала мокрыми кругами от кружек. Над ней висел маговизор старой модели, заключённый в решётку из гнутого железа. Решётку Архип приварил после памятной пятничной драки позапрошлого года, когда пьяный дубильщик метнул табуретку в голову местному бондарю и промахнулся на полметра влево.
За угловым столом, ближайшим к маговизору, сидели пятеро.
Дмитрий Палыч Кожемякин, бригадир артели каменщиков, грузный мужчина с красным обветренным лицом и ладонями, которыми можно было колоть орехи без щипцов, занимал место во главе стола. По правую руку от него ёрзал Лёшка Зуев, подмастерье двадцати лет от роду, вихрастый, с торчащими ушами и привычкой стучать кулаком по столу при каждом несогласии. Напротив бригадира сидел Никифор Евсеич, пожилой извозчик с висячими усами и выражением лица человека, давно переставшего удивляться чему бы то ни было. Рядом с ним, заняв полтора стула, располагался мясник Кузьма, чья нижняя челюсть двигалась без остановки: перед ним лежал ломоть ржаного хлеба с салом и зелёным луком, от которого он методично откусывал куски, запивая тёмным пивом. Последним сидел Иван Фомич Копейкин, счетовод при купеческом складе, тощий человек в очках с треснувшей левой линзой, которого остальные четверо терпели за столом исключительно потому, что он регулярно занимал им до получки деньги на выпивку.
Маговизор бубнил. «Деловой час» на «Содружестве-24» шёл уже минут двадцать, и ведущая ровным голосом перечисляла прегрешения князя Платонова: захват четырёх княжеств, конфискация боярских имений, создание незаконных вооружённых формирований. На экране мелькала карта Содружества, где красные стрелки показывали, как Платонов расширял свои владения. Говорилось, что незаконное строительство Бастиона под Гавриловом Посадом нарушает хрупкое равновесие и притягивает Бездушных, ставя под угрозу жизни тысяч мирных людей в окрестных деревнях.
— Я всегда говорил, — бригадир поднял указательный палец и обвёл им стол, требуя внимания, — всегда, ещё когда он во Владимире сел, что этот Платонов мутный тип. Четыре княжества за год? У моей тёщи аппетиты скромнее, а она бабу-ягу бы сожрала и не подавилась.
— Палыч, ты три месяца назад говорил, что Платонов молодец и надо бы нашему князю у него поучиться, — заметил Никифор Евсеич, не поднимая глаз от кружки.
— Ничего я такого не говорил.
— Говорил. Вон, Кузьма подтвердит.
Кузьма молча кивнул, не переставая жевать.
— Ну, может, контекст был другой, — Палыч отмахнулся, не моргнув. — Сейчас-то вон, факты показывают. Бастион строит, тварей притягивает. Я рабочий человек, мне красивые слова не нужны, мне факты давай. А факты вон, на экране.
Лёшка немедленно вскинулся:
— Какие факты, Палыч? Ты погоди! У моего шурина знакомый работает на стройке в Угрюме. Каменщиком, между прочим, как мы с тобой. Так он получает втрое больше, чем мы здесь, и кормят в столовой бесплатно, и жильё дают. Какой же он мутный, если людям платит нормально?
— Подожди, — бригадир нахмурился. — Втрое? Ты точно не путаешь?
— Вот те крест! — Лёшка перекрестился для убедительности. — Он мне сам написал в Пульсе. Три рубля в месяц чистыми, Палыч. Три!
— Может, у них там работают по шестнадцать часов и кормят помоями, — тут же нашёлся Палыч с видом знатока.
— Все князья одинаковые, — подвёл черту Никифор Евсеич, меланхолично вращая кружку по кругу. — Разница только в том, кто больше ворует.
Копейкин открыл рот, намереваясь объяснить, что Владимирское княжество Платонов занял после того, как тамошний князь Сабуров организовал карательную экспедицию против собственных подданных, а Кострому присоединил по результатам вооружённого конфликта, спровоцированного самим Щербатовым, и что с каждый шаг территориальной экспансии был реакцией на агрессию противной стороны, и что с юридической точки зрения ситуация значительно сложнее, чем…
— Фомич, не начинай, — оборвал его бригадир, не оборачиваясь.
Счетовод закрыл рот и поправил очки.
На экране маговизора появилась костромская боярыня средних лет в дорогом платье. Женщина рыдала в камеру, прижимая к груди вышитый платочек, и рассказывала, как Платонов отобрал у неё фамильное имение, оставив без средств к существованию.
— Ой, горе-то какое, — Никифор Евсеич ткнул пальцем в экран. — Особняк отобрали. Как же она теперь, бедолага, в оставшихся двух особняках-то помещается⁈ А у меня крыша течёт третий год, и ничего, кручусь как-то. Может, пойдёт к нам на чердак жить? Местечко найдётся, если потеснимся.
Лёшка фыркнул пивом через нос. Кузьма закивал, одновременно откусывая от хлеба.
— Нет, ну закон есть закон, — упёрся Палыч с авторитетным видом. — Нельзя просто так отбирать у людей нажитое.
— Закон? — Лёшка подался вперёд. — Палыч, ты когда-нибудь видел, чтобы боярин что-то нажил своими руками? Нет? Вот и я не видел. В Костроме при Щербатове моему дядьке вообще зубы выбили за просроченный налог. Пришли к нему двое служивых из Податного приказа, он им сказал, что заплатит через неделю, а они ему раз по зубам и два по зубам. Ей хоть зубы оставили? Оставили. Ну и чего она тогда ноет?
— Зубы выбили? — уточнил Никифор Евсеич. — Так ему, может, и не за налог, а за длинный язык.
— За налог, за налог! Мамка рассказывала.
— Мамка рассказывала, — передразнил бригадир. — Ты ещё бабку свою вспомни.
Кузьма молча подвинул пустую тарелку к краю стола и достал из кармана кусок варёной колбасы, завёрнутый в промасленную бумагу.
Сорокина тем временем перешла к следующему блоку, объясняя, что концентрация магических технологий в одном месте неизбежно привлекает Бездушных, и что строительство нелегального Бастиона Платоновым подвергает опасности весь регион.
— Во, — торжествующе ткнул пальцем Палыч. — Я и говорю. Бастион строит, тварей тащит. Мы тут живём, а он там технологии свои копит, и потом к нам Бездушные попрут.
— Палыч, — тихо подал голос Копейкин. — Теория сдерживания не подтверждена ни одним серьёзным исследованием. Деревни, где нет ни единого станка, подвергаются нападениям не реже, чем…
— Фомич, я тебя по-русски попросил.
— Враньё это, — перевёл счетовод на понятный язык.
— Сказал тоже. По маговизору врать не будут, им за это по шапке дают.
Извозчик посмотрел на бригадира долгим, выразительным взглядом, но промолчал. Кузьма оторвал от колбасы очередной кусок и молча кивнул Палычу, выражая то ли согласие, то ли несогласие, то ли общее одобрение самого факта существования колбасы.
Копейкин же умолк, прихлёбывая своё пиво, и время от времени поглядывал на маговизор с выражением человека, привыкшего складывать цифры и замечать, когда они не сходятся.
Потом Сорокина замолчала. Посреди фразы, на полуслове. Пауза длилась секунды три, и за эти три секунды на лице ведущей произошло что-то трудноописуемое. Она медленно подняла листки сценария перед камерой, посмотрела прямо в записывающий кристалл и произнесла, что весь подготовленный материал является грязной ложью.
  
За столом стало тихо.
— Ядрёна мать, — выдохнул Палыч. — Она чего, пьяная?
Лёшка вцепился ему в рукав:
— Тихо ты! Дай послушать!
— Ну-у-у, — протянул Никифор Евсеич и медленно поставил кружку на стол. — Интересно девки пляшут!
Кузьма перестал жевать. Кусок колбасы застыл у него в руке, на полпути ко рту.
Сорокина заговорила. Быстро, напряжённо, чеканя каждое слово. Рассказала об организованном Гоне на Гаврилов Посад, о пустых деревнях, о могилах, о Кощее, в черепе которого нашли артефакт. Она подняла перед камерой документ с чьей-то подписью и спросила, почему репортаж об этом Гоне был подготовлен за три дня до самого события.